— Ну и ладно! Оставьте ее в покое, зачем пугать человека.
Но меня никто не слушал. Кинтагги и Нзиколи тоже пришли в восторг от этой затеи и пошли уламывать несчастную женщину. Мне было не по себе, но вопли старухи и хохот мужчин производили безобидное впечатление. Хотя ее волокли за руку и она упиралась изо всех сил, закрыв лицо второй рукой, ее страх явно не был смертельным. Я добросовестно пожал ту руку, за которую ее привели. После этого бедняжку выпустили, и она под общий хохот убежала за ближайший дом. Впрочем, через минуту она сама выглянула из-за угла, и лицо у нее было очень довольное.
Выйдя на дорогу, я заметил, что Нзиколи явно тяжело идти. Он натянул на израненную ногу полученный от меня носок, чтобы не соскочила повязка, и шагал без обуви, хромая и морщась от боли. На мой вопрос, как нога, он коротко ответил:
— Больно.
Однако мое предложение возвратиться в Занагу и пойти к врачу он решительно отверг. И показать мне палец тоже отказался.
— Так заживет. У меня в Нзомо есть друзья. Один на гитаре играет, самый хороший друг. И там найдутся лекарства.
В самую жаркую пору дня мы устроили привал. Рядом было кладбище, старые могилы заросли слоновой травой, их обозначали воткнутые в землю тарелки. На всех могилах лежала утварь — ржавые керосиновые фонари, потрескавшиеся глиняные горшки, кувшины, чашки, железный тазик. Дождь все забрызгал грязью. В одном месте валялись обломки стола, источенного термитами, в другом висел на шесте принадлежавший покойному тропический шлем.
Могилы батеке не закрыты от ветра и непогоды в отличие от погребений бакуту, которые защищают навесами, а то и стенами, сооружая как бы маленький домик. Вся погребальная утварь была намеренно приведена в негодность. У посуды пробито днище, башмаки порезаны, воткнутые в землю копья сломаны. Может быть, это делается, чтобы воры не польстились?
— Нет, — объяснил мне Нзиколи, — не в этом дело. Просто у нас принято, чтобы вместе с человеком умирали его вещи. Тело и вещи связаны между собой. Раньше, до того как сюда пришли белые, мы хоронили с покойником его жен и рабов.
Потом он рассказал мне, как к человеку пришла смерть. Однажды Изами, сотворивший мир, сказал козлу и собаке: «Ступайте к человеку и передайте, что луна зайдет и больше никогда не вернется. И человек умрет, но после вернется».
Козел и собака отправились в путь. Но по дороге им попалось поле майяки, и козел не удержался, остановился пожевать сочных листьев. И собака одна дошла до человека и передала ему послание Нзами, но при этом она напутала, сказала, что луна зайдет и вернется, а человек умрет и уже никогда не вернется.
Тем временем козел наелся досыта и тоже пришел к человеку. И передал слова Нзами правильно.
Но человек ответил: «Мы тебе не верим. Собака пришла первой, мы верим тому, что сказала она».
Вот как к человеку пришла смерть.
Сидя под тенистой акацией, мы дремали и подкреплялись мандаринами из Кимбуту. Дерево только что отцвело, и мы сидели на ковре из красных лепестков. Птицы-ткачики, черные с желтым и красным, гомонили и дрались из-за места в высокой траве. Победители гордо прохаживались, пренебрегая сердитыми криками остальных. Несколько птиц были совсем черные, с длинными хвостовыми перьями, которые медленно плыли в воздухе, напоминая траурный шлейф.
Последняя могила была свежая, оформленная на европейский манер — побеленный каменный саркофаг с крестом. Поверх саркофага лежали темные очки (с разбитыми стеклами) и башмак. На кресте было написано голубыми буквами:
Здесь покоится
Бали БАНГАНГА
умер в январе 1961 г.
Во второй половине дня мы прошли через несколько безлюдных деревень. Один раз, задолго до того как показались крыши, услышали причитание Никиты. В неподвижном воздухе голос ее разносился далеко. Когда мы подошли ближе, причитание сменилось возбужденной речью. Нзиколи прислушался.
— Она говорит, что умрет, если белый войдет в деревню и увидит се.
Я не сомневался, что так и будет. Жалобные крики женщины долго провожали нас. Уже стемнело, когда мы достигли Нзомо. Перед самой деревней нас встретила делегация. Люди были подготовлены к нашему появлению. Я спросил Нзиколи, как это могло случиться. Он коротко ответил:
— Так повелось. Они всегда знают, когда кто-то должен прийти.
В этих местах не пользуются тамтамами. И никто нас не обогнал в пути. Тем не менее в деревне знали, что мы придем, знали даже когда.
ВРАЧЕВАНИЕ
Мы окунулись в атмосферу сердечности и веселого смеха, все от души сочувствовали раненому Нзиколи.
— Киади, киади — беда, беда!
Но сердечность сердечностью, а домик, который мне отвели для ночлега, был маленький и скверный. В огромные щели в потолке я видел звезды. Ладно, сойдет, лишь бы не было дождя.
Хозяин дома был тощий верзила. Меня насторожил его надсадный кашель. Зная, что в деревнях распространен туберкулез, я не очень радовался перспективе занять его кровать. К тому же она, как обычно, оказалась чересчур короткой для меня. Я воспользовался этим предлогом и — не без труда — раздобыл другую кровать, подлиннее.
Хозяина звали Бани Нгомо, это был тот самый гитарист, про которого говорил Нзиколи. Он жил один; может быть, поэтому дом его был в таком плачевном состоянии. Нгомо не знал ни слова по-французски. Нзиколи рассказал мне, что его жена умерла много лет назад. Они ждали первенца, но у нее случился выкидыш, и она истекла кровью. Больше Нгомо не женился — слишком дорого. За новую жену надо было заплатить пятьдесят тысяч франков (тысяча шведских крон) да сверх того отдать несколько мешков соли, одеяла, материю; его родне это было не по средствам. А теперь Бани Нгомо считался уже пожилым, ему, наверно, было лет тридцать пять сорок.
Я вселился в отведенную мне квартиру, а проще говоря, расстелил на кровати спальный мешок и вытянулся на ней во весь рост. На полу, приманивая тараканов, стояла керосиновая лампа. Вскоре женщины из соседних домов принесли ужин: мясо, вареные бананы, нгасси — пальмовые орехи. Вчетвером мы разместились вокруг стола, прижавшись к нему животами. Нгомо и я в углу, Кинтагги и Нзиколи напротив нас. Спину царапала штукатурка, над головой совсем низко нависал потолок. Обстановка была интимная, жара — нестерпимая.
На столе стоял горшок, а в нем лежало мясо разного рода. Я думал, что это сплошь антилопа, пока мне не попался какой-то очень уж жесткий кусок. Прямо подошва. Я жевал, жевал…
— Послушай, Нзиколи, разве это антилопа?
Так и не прожевав, я выплюнул мясо на тарелку.
Нзиколи посмотрел на мою тарелку, потом заглянул в горшок.
— Это? Это же слон, хобот слона.
— А остальное мясо тоже слоновье?
— Нет, тут и буйвол есть, и обезьяна. И антилопа.
Деревня явно могла похвастаться искусными охотниками. А впрочем, скорее всего тут не обошлось без старых запасов. Вряд ли в одно время настреляли столько всякой всячины. Но на вкус ничего, а это главное.
Нгомо, гулко кашляя, достал калебасу с кислым пальмовым вином, Нзиколи добыл горячей воды заварить наш кофе. Я угощал крепкими сигаретами «Бразза форте». В португальском магазине в Бояле я закупил двадцать пять пачек. Других сигарет местные жители не признавали.
Сытые, покрытые испариной, мы встали из-за стола. Табачный дым, духота и жара не располагали к тому, чтобы засиживаться надолго. Я убавил фитиль в лампе.
На дворе кромешный мрак, зато свежо и прохладно. Звонко стрекотали цикады, мерцали светлячки. Кинтагги и Нзиколи превратились в голоса во тьме. Из домов доносился приглушенный говор, наверно, ужин был в разгаре. Что-то заскребло по земле. Волокут поленья для костра… В стороне послышался кашель Нгомо, дверь соседнего дома распахнулась, на улицу хлынул поток желтого света, и выбежала женщина с пылающей головней, за которой рассыпался сноп искр. Она сунула головню в сложенные поленья, положила сверху сухие пальмовые листья, упала на колени и принялась раздувать огонь. И вот уже полыхает яркое пламя.