Сон был беспокойным, меня преследовали странные видения. Иногда я вскакивал, смутно воспринимая близость качающихся серых спин. В лоскутных сновидениях куски вареного мяса мешались с талым снегом в борозде. Я задыхался в тесной каморке. Гулкая музыка и пляшущие стены, черные стены и желтые языки пламени, грустные глаза Нзиколи…
Наступила тишина. Я проснулся и увидел серый., зябкий рассвет. Туман поглотил нескольких женщин с корзинами на спине; спальный мешок был мохнатый от росы. А в голове еще жило эхо танца. Разбитый, с одеревенелыми суставами, я с трудом поднялся, чувствуя себя так, будто всю ночь ворочал кирпичи. На земле спать — не на перине. Вокруг прогоревшего костра лежали три закутанные фигуры.
Я пошел в свой дом. Нгомо лежал на кровати — на моей кровати и спал. Спал в одних штанах, и у него-была гусиная кожа. Я осторожно накрыл его спальным мешком, вышел и тихо прикрыл дверь. Кругом царило-мертвенное уныние, даже не верилось, что всего час или два назад здесь властвовал густой, напряженный мрак и страстный танец.
Нзиколи, его набухший палец, лечебная ванна, это зеленое варево!.. Из соседнего дома доносились громкие голоса.
— Кокорро ко! — сказал я, подражая стуку.
— Входите, мосье! — Это был голос Нзиколи. Он сидел на своей циновке. — Сегодня я себя хорошо чувствую, мосье, только горло немного болит.
— Вот и отлично. Тре, тре бьен, Нзиколи!
Но на огне опять стоял горшок с зеленым варевом. Видно, предстояла повторная процедура. Женщины в ответ на мое приветствие пробормотали что-то невнятное. Нзиколи смеялся и шутил:
— Вас бы я взял в жены, женщины бакуту такого отличного супа варить не умеют!
Казалось, вся комната превратилась в сплошную улыбку.
КОРЗИНЫ И ИДОЛЫ
Мы договорились, что вместо Нзиколи со мной до Кимбы пойдет Нгомо. Из Кимбы я собирался вернуться другим путем, по караванной дороге через область с деревнями мацуа. Наш поход был рассчитан на три дня; мы надеялись, что за это время Нзиколи выздоровеет и сможет возвратиться вместе с нами в Занагу.
— Займи мою кровать, Нзиколи, там тебе будет спокойнее.
Мой план его явно устраивал, и он обещал к нашему приходу совсем поправиться. Единственное, что меня слегка беспокоило, — Кинтагги был не силен во французском. Он знал всего несколько слов, примерно столько же, сколько я на языке бакуту. Ладно, объяснимся на пальцах… Мне не терпелось поскорее отправиться в путь. Во-первых, до Кимбы было не близко, во-вторых, — это главная причина, — мне не хотелось еще раз смотреть, как Нзиколи будет делать ножную ванну.
— Ну, давай выздоравливай да допей коньяк, что остался во фляжке. Наверно, сегодня тоже будет больно. Сала мботе — счастливо вам, остающимся.
— Енда мботе, енда мботе — счастливо вам, уходящим.
В одной из первых деревень на нашем пути продавались корзины. Сам корзинщик, распластавшись на земле под большим манговым деревом, храпел за милую душу. Его окружали корзины, круглые и квадратные, длинные и узкие, короткие и широкие, одни лежали на земле, другие висели на веревочках на дереве. А хозяин знай себе спал как убитый, и ему ничуть не мешало то, что мы ходим среди его корзин, рассматриваем их, громко разговариваем.
Может быть, взять корзину для Нгомо? Вдруг мне попадутся какие-нибудь талисманы или идолы. Мы долго крутили и вертели длинную мутете, вдруг владелец проснулся, вскочил на ноги и обрушил на нас поток слов. По-моему, это словоизвержение прежде всего было реакцией на неожиданное появление покупателей. Вряд ли он привык к оживленному спросу на его товар.
Постепенно до меня дошло, что мы, по сути дела, вторглись в мастерскую корзинщика. Тут, под деревом, он делал свои корзины, а изготовив достаточное количество, сбывал их на окрестных рынках.
Изрядно поторговавшись, мы договорились о цене, и Нгомо получил свою мутете. Но теперь, когда корзинщик стряхнул с себя сон, от него было не так-то легко отделаться. Он уговаривал нас купить еще; таких отличных, а главное — дешевых корзин нам не найти во всей Майяме.
— Вот эта годится для земляных орехов, а вот эта для маниока. Эта для манго, нон та для бананов. Вот эта пришлась бы по вкусу вашей супруге, а эта дочери. Пощупайте, до чего крепкая, а какие краски!
Он завалил нас корзинами, тщетно мы убеждали его, что с нас хватит одной мутете. Я немало повидал искусных торговцев в Дакаре, на Канарских островах, во Фритауне, — но этот был всем продавцам продавец. Пришлось купить еще пять корзин, после чего я попросил Кинтагги угомонить корзинщика.
— Уйми его, уложи в тени, скажи, пусть спит дальше. А я пока пройдусь по деревне.
Но корзинщик не дал ему и рта раскрыть. Сворачивая за угол, я оглянулся и увидел, что мой Кинтагги стоит весь обвешанный корзинами…
После всего этого гвалта было так отрадно в тиши между домами. За деревней рылись в земле черные свиньи, но люди не показывались. Даже сюда доносился несмолкающий голос напористого корзинщика. Под бананами укрылась чья-то могила. Меня удивило, что она без навеса; я впервые видел такую могилу у батеке. А что это там краснеет? Я ахнул: это была кукла — ниомбо!
Я подошел ближе. Фигура была очень красивая, сидячая, с вытянутыми руками, ростом около метра. Один глаз — осколочек зеркала, другой — пуговица. Кукла была одета в теплого оттенка оранжевое сукно. Вообще-то ниомбо характерны для бабембе, но племена нередко меняются предметами культа, поэтому вполне обычно найти у батеке бабембского божка. Правда, такие куклы, как эта, в наши дни стали большой редкостью, очень уж материал непрочный: кусок материи на каркасе из прутьев — легкая добыча тараканов и термитов.
Ниомбо мастерят к похоронам. Но сейчас передо мной сидела всего лишь маленькая копия огромных мумий, которые делают в соседнем племени бабвенде. Когда у бабвенде умирал вождь или другой знатный человек, тело подвешивали под потолком его дома и подвергали копчению. Круглые сутки под ним горел огонь, а родичи и другие жители деревни собирали материю, по преимуществу сукно, но также травяную материю и женскую одежду. Набрав достаточно материала, тело пеленали в него. Верхний покров всегда составляло красное сукно особого вида. Получалась исполинская кукла с руками, ногами, головой. Чем богаче и могущественнее был при жизни покойный, тем больше материала уходило на мумию и она, естественно, выходила крупнее.
Кукла олицетворяла величие умершего вождя. Голову формовал лучший скульптор деревни, тело расписывали ритуальными черными и белыми знаками. Огненно-красное чудовище, ростом выше деревенских домов, головой под пальмовые кроны, относили на шестах к могиле. Наверно, это было фантастическое зрелище.
И все это великолепие зарывали в землю.
Маленькая кукла бабембе, с которой я теперь встретился, почти в точности повторяла большую. В такую куклу закладывают частицу праха, и она становится предметом поклонения.
Я пошел обратно к Кинтагги и Нгомо. Видно, коммерческое рвение корзинщика поумерилось, потому что мои товарищи избавились от корзин, и теперь все трое сидели на траве и беседовали. Не очень-то надеясь на успех, я рассказал Кинтагги про могилу. Он плохо понимал мой французский язык, поэтому рассказ получился очень обстоятельным.
Я попросил Кинтагги выяснить, можно ли купить ниомбо, и был готов к отрицательному ответу. Но корзинщик сказал, что переговорит со своим дядей — это его отец похоронен в заинтересовавшей меня могиле. Долго мы сидели и ждали, наконец пришел мальчуган и что-то сказал Кинтагги. Ему было поручено проводить нас к могиле.
Здесь собралось человек десять. Один из них, старик с редкой бороденкой и седыми волосами, обратился ко мне. Я ничего не понял, но Кинтагги перевел:
— Он спрашивает, сколько ты готов заплатить за ниомбо.
Отлично! Кажется, кукла будет моей! У меня язык не поворачивался предложить меньше тысячи франков. Старик фыркнул и потряс головой. Посовещавшись с остальными, он объявил: