«Все то, о чем так жадно и так напрасно мечтала моя душа, тоскуя о женщине, о жене, о подруге — вся мозаика мечтаний и идеалов в этом отношении сошлась в одно целое в Вашем образе… Но Вы все это знаете — и недаром снисходите до маленькой дружбы со мною… Но только зачем Вы упрекаете меня в «неискренности»?
В жизни человека много жившего, много испытавшего — есть всегда некоторые подробности интимной жизни; в которых черное крыло тянет человека к земле и в которых самому себе иногда приходится сознаваться с краскою душевной боли и потупляя очи пред противоречием между идеалом и действительностью. В эту сферу Вам нет входа… Но все, все что есть затем в моей жизни, в душе, в голове лежит как раскрытая книга у Ваших милых ног. Читайте ее — или закройте — это Ваша воля, но только не отталкивайте ее презрительно ногою. В ней могут быть интересные страницы…»
В конце сентября 1899 года, возвращаясь с дочерью с Кавказа, Любовь Григорьевна Гогель заболела и умерла в Москве «от непонятных и страшных страданий, о которых потом по секрету сообщалось, что это была чума». 30 сентября Кони встречал ее тело в Царском Селе и на следующий день принимал участие в похоронах. Но в своей душе он похоронил ее много раньше, даже ее фотография хранилась в конверте с надписью «нравственно умершие». Почему это случилось, можно сделать вывод из фразы Анатолия Федоровича в одной из рукописей: «Потом дружба ослабела под влиянием власти, которую приобрела над ней светская тщеславная суета, т. к. «заневестилась» дочь».
Александр Михайлович Кузьминский, сменивший Кони на посту председателя Петербургского окружного суда, был женат на Т. А. Берс, сестре графини Толстой. И каждое лето проводил в Ясной Поляне. Не раз приглашал он Анатолия Федоровича приехать к нему погостить. Но одно дело ехать по приглашению самого хозяина Ясной Поляны, другое — когда тебя приглашает родственник его жены… Желание познакомиться с великим писателем взяло верх, Кони пересилил свою щепетильность и поехал.
«…В десятом часу все обитатели Ясной сошлись за чайным столом под развесистыми липами, и тут я познакомился со всеми членами многочисленных семейств Толстого и Кузьминского. Во время общего разговора кто-то сказал: «а вот и Лев Николаевич!» Я быстро обернулся. В двух шагах стоял одетый в серую холщовую блузу, подпоясанную широким ремнем, заложив одну руку за пояс и держа в другой жестяной чайник, Гомер русской «Илиады», творец «Войны и мира». Две вещи бросились мне прежде всего в глаза: проницательный и как бы колющий взгляд строгих серых глаз, в которых светилось больше пытливой справедливости, чем ласкающей доброты, — одновременный взгляд судьи и мыслителя, — и необыкновенная опрятность и чистота его скромного и даже бедного наряда…»
Так 6 июня 1887 года состоялась встреча Кони с Толстым, встреча, положившая начало долгой дружбе. Нет, они не сошлись близко, не стали, что называется, «закадычными друзьями». Встречи их не были частыми, переписка носила прежде всего деловой характер. Но в основе их отношений лежало нечто более серьезное — глубокое понимание того, что значил каждый из них для России, бескомпромиссно отстаивая самое дорогое в жизни — Правду. Кони преклонялся перед могучим талантом Толстого. Ему особенно было дорого то, что писатель «…во главу всех дел человеческих… ставит нравственные требования, столь стеснительные для многих, которые в изменении политических форм, без всякого параллельного улучшения и углубления морали, видят панацею от всех зол».
А Толстой, так не любивший чиновников и все чиновное, с присущим ему прозрением почувствовал в обер-прокуроре сената не только доброе сердце, но и железную волю, обращенные на поиски справедливости и правды. У Льва Николаевича еще не изгладились воспоминания о процессе Веры Засулич, о чем он и сказал Кони, как только увидел его.
После процесса Толстой писал Н. Н. Страхову: «Засуличевское дело не шутка. Это бессмыслица, дурь, нашедшая на людей недаром. Это первые члены из ряда, еще нам непонятного; но это дело важное. Славянская дурь предвестница войны, это похоже на предвозвестие революции».
Представление о Кони, как о человеке долга и глубоких нравственных убеждений, укрепилось в Толстом после их первого свидания, и поэтому большая часть из нескольких десятков писем Льва Николаевича к Кони содержат просьбы о заступничестве за «униженных и оскорбленных», «труждающихся и обремененных», во имя человечности.