Кони не остановился на полпути, изучая злоупотребления железнодорожных магнатов, хотя для следствия было уже достаточно собранного материала. Его интересует положение железнодорожной прислуги и рабочих. В своей прошлой судебной деятельности он не раз сталкивался с так уверенно «обслуживающими» Россию капиталистами — от хищника старой формации Овсянникова до общества Петербургских водопроводов. Дело Юханцева раскрыло перед ним картину приспособления крупных землевладельцев к новым условиям капиталистического производства. Теперь же он увидел, какой беспощадной эксплуатации подвергается персонал на железных дорогах и ремонтных предприятиях. Изнурительно-длинный рабочий день, «отвод… для жилья на многих станциях низких, тесных, сырых, холодных, неопрятно содержимых и удаленных от места службы помещений… вследствие нежелания правления делать самые необходимые расходы вода на многих станциях отвратительна на вкус, и вредна для питья, а на станции Лозовой… издавна вызывающая тошноту и головокружение вонь… содержала мириады мелких животных и гнилостные газы, загоравшиеся при поднесении огня синим пламенем. Подача медицинской помощи была организована столь скудно, что врачи, фельдшера и акушерки, состоящие на дороге в недостаточном количестве и вынужденные, по большей части, ездить на площадках товарных вагонов, несмотря ни на какую погоду, фактически не могли поспевать своевременно к заболевшим… Причины столь дурного в санитарном отношении состояния дороги… лежали в бесконечном урезывании и сокращении средств правления, причем результатом такой экономии являлось полное изнурение большинства служащих, вызвавшее нередкие несчастные случаи на дороге», — к таким неутешительным выводам пришел Кони.
Владельцы дороги пытались оспорить и отвергнуть выводы следствия. Барон Ган писал в Государственный совет о том, что большинство свидетелей, привлеченных следователем, бывшие работники Курско-Харьковской дороги, «оставившие ее не по своей воле». Намек был прозрачен — уволенные за недостатки по службе, свидетели, дескать, пытаются отомстить правлению. «Из объяснений этих, — писал Ган, — позволяю себе заявить, нетрудно будет убедиться, что каждое из обвинений, поставленных мне г. Следователем, совершенно неосновательно и что выводы, им сделанные, противоречат действительности».
Но опровергнуть выводы следствия ни Гану, ни кому другому не удалось. Оставалась последняя надежда: замолчать эти выводы. Старый, испытанный способ.
Безобразия, творящиеся на железной дороге, убедили Кони в том, что и «любые другие» были подобны Гану и Полякову, их цели были те же и достигались эти цели теми же методами. Это были их общие цели и общие методы, их можно было изменить, лишь изменив общественный строй. Но обер-прокурор Кони был противником насильственных методов, и он не видел такой общественной формации, при которой могли бы разрешиться коренные противоречия между трудом и капиталом.
В этом была трагедия цельного и честного человека. Человека, исполненного чувства долга перед своей любимой Россией, служившего ей не только в меру, но сверх меры своих сил. И всякий раз — вот уж действительно правы были те, кто называл его красным, — в наиболее острых и ответственных случаях он стремился к торжеству правды и справедливости, превозмогая недоверие и подозрительность, окрики сверху и вой реакционной прессы. И всякий раз испытывал глубочайшее разочарование, убеждаясь, что правда и справедливость в тех кругах, к которым он и сам принадлежал, мало чего стоят. Так было с делом Веры Засулич, так воспринималась его борьба против нарушений свободы вероисповедания. Так случилось и с расследованием катастрофы в Борках.