Сам-то министр при каждом визите к царю с докладом в полном смысле заболевал и волновался, как мальчишка.
Даже Ирина Семеновна, наслушавшись докатившейся и до Москвы молвы о докладе Кони императору, писала сыну: «…будто ты, когда ты был у Государя и говорил, то его Величество смеясь спросил у тебя, уж не хочешь ли ты и меня допросить?» И добавляла с обидою: «…ну а я-то что буду болтать, если сама ничего не знаю — да если бы и знала что, то и тогда бы не говорила — ты и не знаешь, какая ты для меня святыня и как благоговейно я касаюсь всего, что к тебе относится».
Обижалась Ирина Семеновна за «выговор», который сделал ей сын. Требовательный к себе, щепетильный даже в мелочах, он очень переживал из-за обраставших невероятными подробностями разговоров о его докладе царю. И не хотел, чтобы хоть как-то к этому была причастна мать, «…мой милый, дорогой, для чего ты не доверяешь мне, твоя тревога, чтобы я не сказала чего лишнего, совершенно не основательна, что же я буду говорить, коли я ничего не знаю — ведь ты же мне голубчик милый ничего и не говоришь, только одно, что форму представления и то, что Государь прекрасный Государь…»
9 апреля 1889 года Кони наградили орденом св. Станислава I степени. Не слишком высоко оценили огромную работу, которую провел обер-прокурор, расследуя причины катастрофы в Борках. Кони показал себя не просто глубоким знатоком своего дела, прекрасным организатором. Он показал себя человеком государственным. Этого не могли не видеть министр юстиции Манасеин и сам Александр III, на сложном и конкретном деле убедившись в способностях Кони. Но в том-то и заключался вопрос, что способный и талантливый, неординарный человек — Кони к этому был еще и непредсказуем, а потому опасен.
Кони был личностью популярной. С ним приходилось считаться — награждать, давать чины, но его нельзя было пускать «в верховное стойло» — с ним было бы тревожно и неуютно.
Для любого другого сановника, который с таким же успехом провел бы расследование, будь то даже самодовольный и ограниченный Закревский, царская «благодать» выразилась бы во сто крат ощутимее. Но Кони не вписывался в круг придворных. И Александр III, с вниманием отнесясь к Кони — что уже само по себе удивительно, — не решился пожаловать его придворным чином камергера или статс-секретаря. Этими чинами он нередко «одаривал» сановников, к которым не питал никакого уважения. Да он и вообще мало кого уважал. Многие современники, близкие к царю, говорили об этом очень определенно. Сын поэта В. А. Жуковского, художник Павел Васильевич, считавшийся другом Александра III, сказал как-то Кони, встретившись с ним в Венеции:
— Государь не скрывает своей усталости от жизни, от управления и все более и более отчуждается от людей. И считает большинство людей «подлецами».
На протест Жуковского царь возразил: «Я говорю не о вас и некоторых редких исключениях, а о людях вообще. Быть может, я и сам не лучше этих «подлецов».
Как ясно слышен в этих словах любимый мотив Победоносцева, воспитателя и наперсника императора! Когда государственный контролер Тертий Иванович Филиппов спросил у обер-прокурора святейшего синода:
— Правда ли, что вы берете себе в товарищи Н.?
— А что?
— Да ведь он подлец!
— А кто нынче не подлец?
Это уже не просто черта характера, это философская система, которую бывший профессор гражданского права Московского университета с успехом внедрил в голову императора.
«…в течение более 20-летних дружеских отношений с Победоносцевым мне ни разу не пришлось услыхать от него положительного указания в какой-либо области, что надо сделать взамен того, что он порицает, так не приходилось слышать прямо и просто сказанного отзыва о человеке», — писал один из современников.
…Следствие закончилось. Теперь оставалось ожидать заслуженного и справедливого наказания виновных. Кони был вправе рассчитывать, что напряженная работа, отнявшая столько душевных и физических сил, хоть в какой-то мере послужит уроком безответственности, «дабы другим, на то глядючи, было неповадно».
Однажды вечером, выйдя из сената, Анатолий Федорович столкнулся лицом к лицу с Победоносцевым. Они и прежде встречались здесь нередко. У Кони создалось впечатление, что Константин Петрович будто нарочно поджидал его. Февральская колючая поземка намела сугробы у подъездов, вид у Константина Петровича был замерзший.