Есть еще одна точка зрения на роль Кони во время процесса Засулич. Крайне односторонняя и тенденциозная, она вряд ли заслуживала бы даже упоминания, но высказал ее человек, хорошо знавший Кони, — Константин Петрович Победоносцев. Он писал Александру III, протестуя против назначения Кони обер-прокурором кассационного департамента сената: «…Вам памятно дело Веры Засулич, а в этом деле Кони был председателем и высказал крайнее бессилие».
Константин Петрович хорошо знал способности председателя Окружного суда, своего бывшего ученика по Московскому университету. В трудных случаях он даже обращался за разъяснением и помощью именно к Кони, а не к министру Палену. Почему же «крайнее бессилие»? Может быть, Победоносцев хотел этой фразой защитить председателя суда от еще более серьезных обвинений? Ведь кричали же многие в то время, что Кони — красный?! Нет, чувство жалости к инакомыслящим не было присуще серому кардиналу. После оправдания Засулич в «обществе» уже закрепилось мнение о либерализме Кони, о его «заигрываниях» с революционерами. Теперь Победоносцев хотел еще уничтожить Кони как способного юриста, как талантливого судебного деятеля. Но было уже слишком поздно.
Присяжные заседатели удалились на совещание. Какой же приговор могут вынести они Анатолию Федоровичу Кони? Логика подсказывает — только оправдательный.
Это была особая опала. Кони, несменяемый судья, отказавшись уйти в отставку, по-прежнему оставался председателем столичного Окружного суда, руководил деятельностью многочисленных сотрудников, председательствовал в заседаниях. И в то же время постоянно ему давали понять, что он — нежелательный председатель, персона non grata. Сотрудников окружного суда вычеркивали из списков представленных к наградам и следующим чинам, лишали премий, молчаливо подсказывая, что этим они обязаны своему упрямому председателю. Самого Анатолия Федоровича демонстративно отстраняли от участия в ответственных комиссиях, словно в насмешку назначив заниматься делами старых архивов.
Кони был честолюбив и болезненно переносил все эти уколы самолюбию. А если и писал впоследствии, что спокойно смотрел на «награды, чины и звезды», которых его лишили министерство и двор, то это спокойствие стоило ему дорого.
Тяготило Анатолия Федоровича предательство товарищей по службе, непонимание кое-кого из друзей. «В последние годы судьба отняла у меня многих искренних и близких — одних закинула далеко, других сбила с пути, с третьих сорвала личину и показала их в истинном свете подлости и предательства». Даже о своем друге Пассовере он пишет в «Элизиуме теней»: «испуганный вид в 1878 году. Роковая роль по делу Засулич».
Кони пытается найти забвение в милом его сердцу Харькове, где так интересно и успешно начиналась его служба, где пережил он самые яркие дни своего романа с другом, своим Надей Морошкиной. Но и в Харькове, куда он приехал на пасху, душа не находит покоя. Провинциальное общество хочет знать о процессе Засулич из первых уст. Ни усталый, прямо-таки изможденный вид ставшего скандально знаменитым судьи, ни его энергичные попытки уйти от разговоров на злобу дня не дают результата. Никто не щадит его чувств, его здоровья, едва знакомые люди пускаются в пространные рассуждения о суде и, в зависимости от своих убеждений, или восторгаются приговором, или осуждают его. А ему хотелось одного — забыться, хотелось хоть на время вычеркнуть настоящее из своей памяти, говорить о нем уже не было никаких сил.
«…Расспросы и бесконечные разговоры о деле тяготили меня, а в некоторых я замечал тот начавшийся отлив добрых и искренних ко мне отношений, который разлился потом на широком пространстве».
— Как вы, Анатолий Федорович, при вашем уме взялись за это дело? — с неодобрением качая головой, наседал на Кони прокурор палаты Мечников. — Ради чего?