– Как себя чувствует Его Высокопреосвященство? – спросил у капеллана.
– Я бы сказал, хорошо.
– Хорошо? В каком смысле, монсеньор? Что, у него появились новые притязания? Нет ли тут некоторого умственного волнения, типичного для его слабой натуры? Может быть, лучше было бы ему посоветовать еще немного отдохнуть, может, нужна консультация врача?
– Ваше Высокопреосвященство, позволю себе заметить, что никто и никогда не заявлял о больном мозге кардинала Этторе Мальвецци. И его поведение до сих пор было вполне умеренным, ясным, в соответствии с требованиями, что неоднократно отмечали и вы сами, Ваше Высокопреосвященство.
– Именно поэтому я и удивился этому письму, и потом оно вообще меня взволновало. Какая такая новость появилась, что изменила его настроение? Вы же понимаете, что я должен защитить конклав от дальнейших затруднительных положений. Достаточно того, что мы имели до сих пор. Вы сами знаете, какую передачу устроили вчера телевизионщики, нанеся большой урон престижу нашей ассамблеи.
– Ваше Высокопреосвященство, я не такой умный, как мой архиепископ, но могу гарантировать, что он спокоен и хозяин самому себе.
– Согласен, ну а если он завтра придет в конклав? Это должно означать, что он хочет что-то сказать или предложить? Понимаете? И я не уверен в том, что все обойдется благополучно.
– Что у него на уме, спросите лучше у него самого.
– Верно, идите, благодарю за совет. Скажите, что я ему позвоню, для визита время уже позднее.
Вернувшись в апартаменты своего кардинала, Контарини застал Мальвецци уже у телефона. Тут же удалился, вовремя понял – возникли проблемы, и разговор будет долгим. И действительно, этот телефонный разговор был нескончаемым.
По тому, каким спокойным, расслабленным и уступчивым тоном говорил Мальвецци, камерленг представил себе, в каком состоянии сейчас находится туринец, и разволновался еще больше. По тому, как мягко и приветливо, с видимым самоконтролем, не распространяясь о своих настоящих намерениях, говорил кардинал Мальвецци, похоже было, что его возвращение к голосованию ничего хорошего не сулит. Мальвецци явно что-то имел в виду и не хотел об этом распространяться. Можно было предположить, что вопрос о внесении его имени в список кандидатур возникнет снова, что, конечно же, приведет его к более уверенным позициям. Но кто в эти дни может дать гарантии того, что этот человек не останется в изоляции, с его видениями невидимых и тех теней за тем окном? Каждый день он рассказывал Контарини об этих визитах и о тех, кто там за тем желтым окном движется; после сегодняшнего, похоже, больше его никто не посещал. И теперь что? Откуда у него взялась такая уверенность? Может быть, его кандидатура в списке голосований не так уж его и беспокоила? Но чья же тогда из Святой Коллегии? Кто мог сообщить ему о необходимости завета? О каком наставлении говорит Мальвецци?
Веронелли расставлял Мальвецци многочисленные ловушки, задавал ему сотни тысяч вопросов. Кардинал из Турина не сдавался, стоял, как скала, на своем праве и долге «голосовать завтра за папу…». Нет, с этим человеком не было способа договориться. Этторе Мальвецци продолжал аппелировать к секрету перед Богом и своей совестью.
Они расстались холодно, не забыв кратко поговорить о жертвах в Риме в эти дни; кардинал попрощался и остался один на один со всей своей тоской.
Когда Веронелли упомянул о бедствиях и жертвах в Риме, он услышал успокаивающее – мол, все несчастья скоро кончатся, и через короткое время покой вернется и в Рим, и в мир.
27
Утром, в канун Рождества Этторе Мальвецци, кардинал из Турина, явился в конклав и, поздоровавшись, заметил у многих присутствующих одобрение своему появлению. Немедленно вычислил, – атмосфера в зале более чем нормальная.
Да, погода в течение ночи несколько улучшилась. О новых разрушениях в Риме больше не передавали. Наконец, хоть что-то положительное после беспорядочного множества новостей, одна хуже другой. Несколько кардиналов курии в обычное время жили в Риме, и невозможность прибежать в места, где буря больше всего свирепствовала и многое разрушила, именно в тех кварталах, где проживали они сами или их родные, добавляла к тяжести этого тюремного заключения и другие тревоги.
Прошли почти четыре долгих месяца. Наступал день Рождества. Рим и христианский мир были в полной уверенности, что этот день католические сироты отпразднуют избранием высшего пастыря. Но общий мир кажется не особенно тревожился этим обстоятельством; трюк той дурной передачи был понят, как фальшивая тревога, как способ оттягивания внимания от Сикстинской капеллы, как будто в этой задержке был заинтересован злой дух, не желающий выборов нового понтифика.