Подойдя к мраморным вратам, которые делили на две части Сикстинскую капеллу, многие кардиналы останавливали Мальвецци. Кто говорил ему комплименты за отличный внешний вид, кто подшучивал над его мнимой болезнью. Кто спрашивал в упор – нужно ли голосовать за него. Кто, из наиболее подозрительных, спрашивал – не придумал ли он еще какой каверзы, или не имел ли какого нового предложения. Кто с таинственным видом просил его поговорить с ним вечером, один на один, в его апартаментах. В результате, загадочная улыбка Этторе Мальвецци и его доброжелательные ответы дезориентировали собеседников.
Он уже несколько дней не видел их. Их утомленный вид, взволнованность и необычная простота, не вызывали у него надежду на то, что его имя, после столь долгого его отсутствия, вновь будет включено в список кандидатов; он жалел их. Многие из них с большим трудом выдерживали это длительное заточение.
Друг его, Селим, маронитский архиепископ, без помощи двух прелатов не мог передвигаться и едва держался на ногах. Юссеф, палестинский епископ, похудел на несколько килограммов и казался собственной тенью. Рабуити, дородный кардинал из Палермо, мучился приступами астмы, вынуждавшими его носить с собой кислородный аппарат. Архиепископ из Найроби, бледный, едва слышным голосом попросил разрешения проголосовать сейчас же, чтобы можно было поскорее уйти – так он был слаб здоровьем; только что он перенес приступ сердечнососудистой недостаточности. Архиепископ из Львова, первый из длинного списка желающих сделать сегодня заявление, сидел на инвалидном кресле, толкаемом его секретарем, чтобы попасть в Сикстинскую капеллу.
И действительно, напряжение каждого из них достигло своего максимума, они все уже были за пределами всякого терпения. Мальвецци посмотрел в угол, там уже сидели «счетчики» и те двое, епископы из Нью-Йорка и из Филадельфии, которые пытались бежать. Они тоже были похожи на собственные тени. Кто мог бы поверить теперь, что они были в состоянии всего несколько недель назад бросать в пустоту импровизированные канаты, чтобы оставить конклав? И только с единственной мыслью – постараться уйти от этого безумия, вернуться домой, завершив тем свое затворничество.
Толпа кардиналов все еще загораживала вход в Сикстинскую капеллу. Процедура, предваряющая перекличку, была достаточно долгой. Повсюду, от одного входа к другому, сновали врачи. Это зрелище престарелых кардиналов приводило в уныние; это собрание великих выборщиков наместника Христа похоже было на грустное поле поражения!..
Христос прожил всего тридцать три года и последние три года провел в странствиях; прославленное Его тело вознеслось в небеса и воскресло в так называемом возрасте надежд у Его детей… Мальвецци посмотрел вверх, поверх красных ермолок на седых головах, где Христос-Судия изображен во всем великолепии бессмертной молодости…
Вот оно, вот этот, только им замеченный момент. Они там, наверху, эти два близнеца-пресвитера! Выполняют свои скромные функции капелланов, возможно кто-то из них впоследствии мог бы стать кардиналом…
Они держат высоко поднятыми длинные шесты, чтобы зажечь шесть огромных свечей на алтаре, единственные неэлектрические свечи, стоят за креслом камерленга, отделенного от растерянного корпуса Святой Коллегии, за теми головами, что пошатываются от старости. Сверкающие белизной волосы, головы подняты, чтобы не ошибиться в жестах подрагивающих шестов, шеи вытянуты в направлении шести серебряных канделябров, что выдвинуты вверх, к Христу-Судие и к Его Светлейшей Матери. Посмотрел еще раз на Христа, опустил снова взгляд на близнецов. Снова поднял глаза и опустил… Запомнил, смотри – память не подвела: они похожи, и это производит неизгладимое впечатление… Они – великолепная копия Лика Спасителя, сотворенного Микеланджело, но никто этого почему-то не замечает. Невидимые, как два ангела, возможно, они невыносимы для глаз усталых стариков. Как это возможно, что только он это видит?
– На что ты так пристально смотришь, Этторе? – произнес голос с сильным иностранным акцентом.
Он повернулся, опустил сконфуженно глаза. Узнал эстонского кардинала Матиса Пайде. Молча показал ему пальцем на двух близнецов, которые были наготове, чтобы не ошибиться и зажечь свечи сразу и в нужный момент. Затем, дотронувшись до плеча эстонца, пригласил его поднять глаза вверх, в центр фрески Микеланджело.