— И запомните, Старлаб... Да-да, вы еще пока Старлаб, все зависит от сегодняшней стражи, слышите? Так вот, запомните...
Мотор тоскливо разогревался. Дворники расшвыривали с лобового стекла снег, открывая вид на серую подгнившую стену.
НС облизал остатки помады с губ и нетерпеливо похлопал руль.
— ...запомните, никаких глупостей. Обстановка сложная. Внешние силы... Ну, окраины. Им недостаточно, что мы победоносно капитулировали. Что за гроши все им продаем, только на конкурсы и хватает. Что их мандарины жрем... Но ведь в пакте о капитуляции все расписано, что у кого и чего. Мандарины указаны — блевать будем мандаринами, а закупим. Что они от нас еще хотят? Все золотые головы к себе перетянули — ладно, нам без этих золотых болтунов только легче... Всю флору и фауну вывезли, лес и все такое — тоже нам легче, мы животных из людей наделали, еще лучше... Но им всего этого мало! Они хотят еще нам помогать! Чтобы мы развивались! Ну вот это уж — извините!
Машина дернулась, подалась назад, развернулась в накипи снега и выехала из ворот. Замелькал город. Все те же больные неизлечимым сколиозом дороги. Те же бездомные собаки в потертых кепках. Те же набитые разноцветным говном магазины. Только.. Только уже мерещится весна, легкая и теплая, как внезапное прикосновение детских обветренных губ. Материнский поцелуй перед сном; сонный поцелуй любимой, по-кошачьи отползающей на свою половинку кровати... Когда-то он читал об этом — во внутриутробный период, кажется. Да и был ли он, этот внутриутробный период? Теперь он уже ничего не знал. Только смотрел на вечерний город, по которому они ехали, объезжая мертвые кузова автомобилей.
Зажигалась реклама. Рекламировали новые сорта мандаринов: избавляющих от лишнего веса, повышающих количество эйдосов, продлевающих жизнь. “Следующую тысячу лет без проблем!”
— Почему вы выбрали меня? — спросил Старлаб.
Разноцветные блики пробегали по лицу Старлаба.
— Почему вы все-таки выбрали меня?
— Приедем в дом-музей, там вам объяснят... популярно.
На одной из реклам Старлаб узнал себя. Обнимая какую-то блондинку, он шепчет ей на ухо. Последние откровения Платона: пользуйтесь прокладками Псюхе с крылышками!
Старлаб плохо представлял, в каких кирпично-бетонных складках города запрятался этот музей. В отличие от музея Платона, куда таскали вообще всех, кто в состоянии ходить, дом-музей Академика охранялся от посетителей день и ночь. Путеводитель сообщал о нем мелкой строкой, как о самом почитаемом месте Центра мира. Но кто и когда почитал это место, было тайной.
Машина свернула в переулок и замерла. Фары уперлись в железные ворота.
Долгий музыкальный стон поплыл по городу. Музыка первой стражи.
Старлаб инстинктивно сжался.
— Ну вот, как раз успели, — спокойно сказал НС, вылезая из машины.
Их уже ждали. Ворота дернулись и медленно поползли.
НС скользнул в проем. Старлаб сделал шаг туда же.
— Поздравляю. Сердечно поздравляю, — донеслось из темноты. — Как доехали? Мы звонили, чтобы вам расчистили дорогу... Ну что, как себя чувствует наш победитель?
— Мерзко, — сказал Старлаб, которому этот голос из темноты показался знакомым.
— Да, мы так и предполагали... Осторожно, здесь порог. Мы специально не делаем иллюминации. Все-таки режимный объект. Да и покойная не любила яркого света...
— Покойная? — Старлаб нащупал ногой порог.
— Академик, — уточнил голос НСа. — Вы же читали ее записи, не придуривайтесь.
Снова зазвучала музыка первой стражи.
И снова Старлаб непроизвольно застыл. Почувствовал, как у него стучат зубы.
— Заходите, что же вы стоите...
Кто-то подтолкнул его сзади. Поток света ударил в лицо. Старлаб зажмурился.
Постепенно расплывшиеся предметы приобретали очертания.
Коридор. Высокие своды. Бюсты. Вкрадчивый шелест фонтана. Изваяние Неизвестной Богини в углу. Надпись: Слава Богине, нашей Великой Спившейся Матери!
— Не представляюсь, потому что мы знакомы, — пропел все тот же голос
сзади. — Сегодня я буду вашим экскурсоводом.
Старлаб повернулся и уткнулся в направленный на него фосфоресцирующий свет голубых глаз.
“И он здесь...” — как в тумане подумал Старлаб и еще раз посмотрел на Богиню.
— Давно не исповедовались, — качал головой Ученый секретарь. — Нехорошо. У вас все впереди. У вас перспективы. Молоды зубы — все перегрызут, хрум-хрум... В науке нужны крепкие крысиные зубы, мой мальчик. Покажите-ка ваши зубы.
Старлаб сжал губы.
— Ваше Экскурсоводство, зубы у него в полном порядке, — резко заметил
НС. — У нас мало времени. Вы знаете, какие надежды возлагаются на сегодняшнюю стражу... Нужно начинать экскурсию.
— Молчу, молчу, Ваше Диджейство. Только прошу не забывать, что вы здесь не у себя на сцене, а в святая святых. Наденьте тапочки! В святая святых — без тапочек нельзя!
Старлаб машинально натягивал огромные тапки. Пальцы дрожали.
— Только ежедневный уход, — доверительно произнес Ученый секретарь, оказавшись рядом. — Зубная паста, вечно свежее дыхание...
Старлаба вырвало.
— Осквернение! Прямо на тапочки!
— Сами виноваты! — рявкнул рядом НС. — Зачем надо было сейчас лезть со словами исповеди?
— Чтобы он очистился, прежде чем войти...
— Вот он вам и очистился!
Старлаба потащили к белым, отвратительно теплым на ощупь раковинам. Он держал под водой лицо, смывая остатки грима. В голове стоял шум, как будто передвигали старую мебель, обнажая под ней прямоугольники пыли.
Внезапно в зеркале над раковиной он увидел еще одно лицо.
Старческое губастое лицо с длинными волосами. Оно смотрело на него и расползалось в улыбке...
Снова резко погас свет.
— Уведите ее! — закричал в темноте Ученый секретарь. — Уведите ее и закройте! Разгулялась, посмотрите на нее!
— Я посмотреть! Я тока посмотреть его!
Тяжелый, удаляющийся вой.
Когда зажегся свет, лица в зеркале уже не было. Старлаб распрямился над раковиной и увидел свое, скомканное, мокрое лицо. Зашел НС с полотенцем.
— Что это было, — холодными губами спросил Старлаб.
— Один из экспонатов Музея, — сказал НС, протягивая полотенце. — Вам его покажут позже. А теперь — чашечку чаю перед осмотром экспозиции!
Смуглый прислужник со сросшимися бровями принес чайник и искоса посмотрел на Старлаба. Взгляд у него был холодный и мраморный, как весь интерьер первого этажа. Казалось, этот взгляд тоже был экспонатом музея, на время извлеченным из витрины.
Ученый секретарь резко плеснул из чашки в лицо прислужнику:
— Я тебе говорил, как чай заваривать? Как любила покойная, понятно? А не по своим азиатским... способам, говорил тебе или нет?
Остатки чая стекали по красивому лицу. Встав на колени, он склонил голову:
— Слушаюсь, хозяин... Следующий раз заварю такой чай-пай — всем понравится...
И, пятясь, вышел.
— Дорогие друзья, жители Центра мира и гости нашего города! — Ученый секретарь взмахнул указкой.
— Здесь нет гостей нашего города, — перебил Старлаб.
— И друзей здесь нет, тем более — дорогих… — криво улыбнулся НС. — Текст написала она сама. Перед смертью. Текст экскурсии по своему будущему дому-музею.
И его потащили вдоль бесконечных стендов, где шевелились на сквозняке плохо приклеенные фотографии. На фотографиях росло, взрослело и быстро старело одно и то же лицо с высоким лбом и темным облаком волос. “После пятидесяти она запретила себя фотографировать, — дирижировал указкой Ученый секретарь. — После шестидесяти она завела себе котенка, хотя всегда не любила животных. Когда котенок сдох, она пыталась вскрыть себе вены”.
Рыжий мальчик стоял на четвереньках и лакал из блюдца молоко. Белые капли вздрагивали на щеках и падали. Над мальчиком висел стенд с буквами из пенопласта, подмазанными золотой краской.