Когда он смотрел на нее, такую юную и красивую, его все время согревала тайная радость, что это благодаря его необдуманному поступку она обрела возможность жить и радоваться жизни. Он был уверен, что она чувствует признательность. И поэтому ему казалось, что он вправе ожидать – не сразу, но постепенно – как она начнет проявлять к нему интерес и признаки привязанности.
Но почему он стал считать ее свой собственностью? Ждать, что она будет обращать на него больше внимания? Даже если она ему благодарна, возможно, он ей совсем не нравится. Ей вообще могут быть неприятны его прикосновения, недаром она так замирала, когда он пытался подержать ее руку в своей. А может, то, что она охотнее общается с Фодриком, вовсе ничего не значит. И они оба ей глубоко безразличны, просто случайно оказались в одной компании.
Что ж, все они – вольные люди, и он не должен им мешать. Он будто присвоил себе какие-то права на нее. Фодрик – хороший парень, и с девушками у него там как-то не складывалось. Пусть пробует. Веттинор прав. У него самого сейчас совсем другие задачи. Или он забыл, ради чего идет?! Ему надо готовиться к тому, что ждет впереди, а не забивать себе голову и отвлекаться на всякие проблемы. Один раз ему уже казалось, что он влюблен, пока не осознал, что ошибался. Все эти чувства – дело туманное, и не стоит принимать их близко к сердцу. Но как же просто решить такое на словах и как трудно даже не оглядываться туда, где слышны голоса, пение тетивы и свист стрел! Когда хочется еще раз взглянуть в попытках понять, что на самом деле чувствуют эти двое по отношению друг к другу...
Мысли его блуждали слишком далеко, и он пропустил поклевку. Когда он дернул за удилище, рыба сорвалась с крючка и ушла. Осознав эту аналогию, он постарался посмеяться над собой. Губы его улыбались, но весело ему вовсе не было. На душе была такая же муть, какой казались воды речки в сумеречном свете. Он вынул удочку и подошел к костру. Лани уже вернулась – становилось слишком темно, чтобы продолжать занятия.
– Получается? – спросил у нее Коннар.
Она сморщила нос и честно призналась:
– Не очень. – И, заметив, что он пришел с пустыми руками, спросила: – А у тебя?
– И у меня не очень.
Он смотрел на нее другими глазами – с грустью и сожалением. Не подозревая, что стала причиной душевных терзаний, Лани налила в чашку остывшего травяного чая и залпом выпила. От того, как она провела языком по губам, у него все перевернулось внутри.
Позже, лежа без сна и глядя в звездное небо, он чувствовал, что все же не готов от нее отказаться.
Накануне вечером Лани забрала у Коннара оставшихся червячков и попросила Веттинора, который должен был стоять на страже утром, разбудить ее как можно раньше. Ежась от утреннего холодка, она вооружилась удочкой и пошла к реке. Речка дремала, укрытая у дальнего берега легкой пеленой тумана, в ней отражались опрокинутые деревья и розоватые облака, подсвеченные восходящим солнцем. Рыба клевала хорошо, деревянный поплавок то и дело погружался в воду, а на траве вскоре извивались, поблескивая чешуей, несколько карасей и окуньков.
Получить на завтрак запеченную рыбу вместо надоевшей каши было приятной неожиданностью. Лани уже научилась широко улыбаться и, слушая похвалу, вовсю демонстрировала ямочки на щеках. Только Коннар не мог отделаться от странного чувства, которое было сродни обиде. Мало того, что она внесла смятение в его душу, так еще и с этой рыбой как будто утерла ему нос, ведь он вчера ничего не поймал.
Завтрак и ужин были основными приемами пищи. Днем на привале они перекусывали очень скромно – жевали вяленое мясо, сухари или лепешки, запивая водой. Когда они расположились в полдень отдыхать, Веттинор с огорчением объявил, развязав полотняный мешочек:
– У меня все сухари заплесневели.
Коннар с Фодриком достали свои запасы и сказали хором: