Но она продолжала задавать вопросы:
– Веттинор говорил про правителя Карса. Это он послал оборотня, и тот привел остальных волков?
– Не знаю. Наверное.
– Почему он охотится за вами?
– Пожалуйста, не спрашивай! – Коннар почувствовал, что это прозвучало грубовато и раздраженно. Он остановился и постарался сказать помягче:
– Понимаешь, иногда лучше ничего не знать. Лучше и для тебя, и для нас. Спокойнее. Ты не будешь обижаться?
Ну, если он так говорит... Она кивнула:
– Не буду. И не должна. Это ваша тайна.
Он смотрел на ее лицо, слегка припухшее от слез, и вспомнил, что не сказал еще что-то важное:
– Сегодня ты спасала меня. Спасибо тебе.
Губы ее слегка дрогнули:
– А ты как всегда меня. И тебе спасибо!
Они услышали голос Веттинора, который кричал откуда-то издалека: "Ау, где вы?" Коннар откликнулся и сказал:
– Пойдем быстрее. Не хватало заблудиться в лесу и растерять друг друга.
Они догнали Веттинора, который был погружен в мрачные раздумья. Появление Обина заставило его задаться вопросом, когда и как удалось Карсу что-то узнать. Он теперь упрекал себя за то, что они не особенно соблюдали секретность при обсуждении планов и сборах в дорогу. Может ли такое быть, что он строил оборону от врагов где только возможно, но не замечал их в собственном доме? Да, может. Но он все равно был не в силах смириться с мыслью, что кто-то из домашних шпионил за ним и доносил о его действиях или смог что-то выяснить о Коннаре. Ведь он знал их столько лет!
Он вспомнил, как однажды, внезапно открыв дверь во время совещания, чуть не расшиб лоб Ниммсу, который по его словам хотел доложить о прибытии гонца. Тогда его неприятно кольнуло, что тот будто подслушивал, но он тут же отогнал эту мысль. Кто, старина Ниммс? Который достался ему вместе с замком, едва он поселился в предместье Тилариса, который верой и правдой служил все эти годы, предугадывая любые желания и становясь молчаливым слушателем, когда Веттинору не с кем было перекинуться словом? Или управляющий Робан, которому было поручено обучать Коннара, и который опекал мальчика не хуже его самого, будучи отцом троих сыновей? Или секретарь Листер, невыносимо дотошный и скучный, но тем не менее прекрасно справляющийся со своими обязанностями?
Хуже всего, когда ты доверяешь людям, а потом начинаешь каждого подозревать. Сейчас ему все равно не узнать правды. Но когда он вернется, то устроит им проверку и выведет на чистую воду. Способы есть...
До самого вечера они петляли по лесу, обходя густые заросли. Коннар то и дело придерживал ветки, освобождая для Лани проход. Ей очень не понравилось, что заночевать пришлось в этом глухом лесу. Когда стемнело, она жалась ближе к костру, в стоящей стеной тьме ей уже мерещились ночные ужасы. Тем не менее она понимала, что мужчинам теперь приходится делить на двоих долгие часы ночной стражи, и предложила свое участие. Но Веттинор отказал ей, заверив, что они справятся сами. Сегодня он караулил первым.
Лани долго не могла заснуть. Стоило ей сомкнуть веки, и она видела оскаленные морды, зарубленные тела и Фодрика, залитого кровью. Она открывала глаза, смотрела на звездное небо и молилась, чтобы его душа обрела покой. Наконец ей удалось забыться, но вскоре она закричала и начала всхлипывать. Коннар подвинулся поближе и потряс ее за плечо:
– Тихо, тихо, это только сон.
Она нашла его руку и вцепилась в нее, стиснув ладонь:
– Коннар, мне страшно!
Он тихонько говорил ей на ухо:
– Все хорошо. Ты очень смелая. Ты меня защищала. Ты справишься. Я рядом. Все хорошо.
Его голос и его тепло усыпляли. Дыхание ее выровнялось, стало размеренным и спокойным. Рука расслабилась и стала выскальзывать из его пальцев, но он не спешил отпускать ее. Чувство, которое охватило его, можно назвать нежностью. Он так хотел защитить ее и оградить от возможных опасностей! Он уже жалел, что втянул ее во все это, но, оглядываясь назад, не представлял, как можно было бы что-то изменить. Вскоре он тоже заснул, прижавшись лбом к ее плечу.
Все трое не могли прийти в себя несколько дней. Шли молча, перебрасываясь словами лишь по необходимости. Но Лани беспокоила Коннара больше всего. Только недавно она начала оживать, словно цветок, который распустился и заиграл яркими красками. И вот теперь после того, что случилось, она снова была грустная и поникшая. Она не плакала, но глаза ее часто влажно блестели.