– Ты слышал, как я пою?!
Он кивнул, широко улыбаясь. Потом прикоснулся пальцами ко рту и с сожалением развел руками, показывая, что говорить пока не может.
– Ничего, все возвращается, и речь вернется тоже. Вот видишь, а ты не верил! – Она немного отвыкла с ним разговаривать, и не могла сдержать глуповатую улыбку от радости за него, да и за себя тоже. Как же упрощает жизнь то, что ты можешь просто сказать и объяснить все, что нужно!
Он написал: "Не знал, что ты умеешь петь".
– Да я и песен почти не знаю. Всего несколько, которые любят исполнять бродячие музыканты. Я пела иногда тут, с тобой, и разговаривала вслух, чтобы хоть какой-то человеческий голос звучал в этих дремучих лесах.
Как же нелегко ей пришлось! Но она выдержала все – без жалоб, не впадая в отчаяние, или по крайней мере преодолевая его. Коннар очередной раз поразился силе ее духа. Она смотрела на него, такая довольная, как будто это произошло с ней самой:
– Как же я рада за тебя!
Он показал жестами: а сам-то я как рад! Он испытывал детский восторг, обретя вновь возможность слышать ее голос и множество таких звуков, которые мы привычно не замечаем: жужжание насекомых, плеск воды, отдаленный щебет птиц, какой-то треск в лесу. Погруженный на несколько недель в черную, беспросветную тишину и вновь обретя то, чего был лишен, он начал ценить те простые радости, на которые никогда не обращал внимания. Мир стал таким ярким, таким живым, бесконечно разнообразным в своей красоте и полным глубокого смысла. Но созерцая и слушая этот доступный любому взору мир, он ни на минуту не забывал о существовании его тайной составляющей, которая открылась ему одному.
Река притягивала его к себе, и вскоре он пришел к ней вновь. Звук бегущей воды казался самым прекрасным. Еще вчера так странно было смотреть в полной тишине на белое бурление потока, и вот сейчас есть возможность наслаждаться всеми оттенками плеска, шипения и журчания, которые можно услышать на разных участках реки. Он пробирался по берегу, перепрыгивал с камня на камень, а река словно вела его за собой, манила прозрачной водой и пенными завихрениями. Ее голос тоже был песней, гордым гимном стекающего с гор потока, свободного и неудержимого.
Впрочем, с последним утверждением Коннару захотелось поспорить. Он забрался на широкий камень посреди реки и выставил перед собой руки. Вода вздыбилась, словно наткнувшись на невидимую преграду, застыла на миг прозрачной стеной, которая поднималась все выше, и вдруг прорвалась по обе стороны, обдавая берега тучей брызг. Две волны, усиленные сдерживаемой мощью, обрушились слева и справа, залили камни и кусты на берегу, изрядно намочили Коннара и наконец влились в привычное русло. Он стер капли с лица и счастливо засмеялся. Поток сердито ревел.
"Ну прости, прости. Конечно, не удержать, – Коннар обратился к нему мысленно, скрестил на груди руки и склонился в почтительном поклоне. – Можно мне еще немного позабавиться?"
Он протянул руки, к которым будто бы устремилась часть воды, и быстро сформировал между ладонями большой шар – такой же, как огненный, только прозрачный. Вода, словно налитая в круглый стеклянный сосуд, искрилась на его боках солнечными бликами, пока Коннар не выпустил этот мяч из рук. Ударившись о поверхность реки, он взорвался брызгами и исчез, сливаясь с основным потоком.
И еще долго Коннар упражнялся с водой и учился управлять волной, чтобы она отрывалась от реки и неслась вперед, становясь разрушительной силой.
Глава 46. Слова.
Ему снова удалось подстрелить зайца, которого Лани взялась разделывать, когда нож вдруг соскочил и полоснул ее по руке. Лани вскрикнула. Пока она растерянно смотрела на глубокий порез выше запястья, из которого текла кровь, Коннар оказался рядом и быстро поднес свою руку. Он держал ее сверху, не касаясь раны, пальцы были напряжены. Медленным движением он свел их, собирая в кулак, а когда убрал, пореза не было. Боль тоже ушла. Он машинально вытер мокрый лоб и улыбнулся.
– Спасибо, – изумленно сказала Лани, глядя на него во все глаза. Оба понимали, что это значит. Она смыла кровь и еще раз осмотрела руку. Ни следа не осталось.