Один раз им встретилась дикая яблоня с мелкими зелеными яблочками. Лани кривилась, потому что они были ужасно кислые, но так набросилась на них, что Коннар сказал:
– Не увлекайся, живот будет болеть.
Только лесные орехи дополняли их рацион. Встретив в лесу куст орешника, они старательно обчищали его, набивая полные мешки. На привале Коннар стучал обратной стороной топора по холщовому мешочку с орехами, а потом Лани старательно отделяла ядрышки от осколков скорлупы. Зато как хорошо на ходу закидывать в рот по орешку и долго жевать его!
За день они, кажется, проходили немалые расстояния. "Это потому что налегке", – посмеивалась Лани. В животах у них также частенько бывало пусто – охотничья удача не каждый раз улыбалась и Коннару. Он мог издалека с помощью своих способностей обнаружить зверя или птицу, но охотиться таким способом казалось ему нечестным, выходящим за грань дозволенного – словно он не считал возможным нарушить заключенное им неписаное соглашение. А иногда просто никакого зверья не оказывалось поблизости, так что приходилось ложиться спать голодными, вновь мечтая о кусочке мяса. И все-таки мысль о том, что они постепенно приближаются к человеческому жилью, помогала смириться с этими временными трудностями.
Но с каждым днем неуклонно приближалось и то, что так страшило Лани. Несмотря на все тяготы пути, она была бы уже рада немного оттянуть тот момент, когда весь этот мир перестанет принадлежать только им двоим. Но она как всегда безропотно шла рядом с Коннаром, стараясь не думать о том, что их ждет. Лишь однажды, ослабев от недоедания и не поспевая за его широким шагом, она в сердцах сказала:
– Куда ты так спешишь?
Он молча посмотрел на нее, в его взгляде читалось "Ты сама знаешь". Долг гнал его вперед, он ничего не мог с этим поделать.
Лето заканчивалось. Цветы на лугах отцвели, стали жесткими и покрылись семенами. Некоторые цеплялись за одежду, оставляли на ней колючки и клочья пуха. И все же идти назад было легче, потому что не было изнуряющей жары. Им все время сопутствовала хорошая погода, и Лани это немного удивляло. Коннар не признавался ей, что он отводит дождевые тучи с их пути.
Но было и такое, на что он не мог повлиять. Земля остывала, ночи становились все прохладнее. Перед сном ему приходилось делать из веток шалашик, который хоть как-то сохранял тепло. Они заползали в него, уставшие, и уже не думали ни о чем другом, словно все мысли о физической близости остались там, за Разломом, а сейчас нужно было посвятить себя одной цели – движению вперед. Отвыкнув дежурить по ночам в необитаемой части мира, они махнули рукой на эту необходимость. Если кто-то из них просыпался ночью, он мог позаботиться о поддержании огня, а потом лечь опять.
Они уже преодолели большую часть пути и медленно продвигались сквозь леса, которые все так же выставляли непроходимые заслоны, словно сознательно стараясь своими зарослями выстроить преграду. Самым заманчивым было бы найти в каждом дремучем лесу уже прорубленный проход, но это казалось совершенно нереальным. Лес стоял стеной, зарастал свежей порослью, и войти в него точно в том месте, откуда они выходили, было невозможно, так что Коннару приходилось теперь в одиночку пробиваться сквозь заросли. Лани неотступно следовала за ним.
Дожди, не проливаясь над их головами, все равно выпадали где-то неподалеку. Лес стал сырым, наполненным влажными испарениями. Откуда-то взялись комары и мошки, которые надоедливо вились над головой, лезли в лицо и наполняли воздух заунывным звоном.
После дождей выросли грибы, но оба в них не разбирались и, помня уроки Фодрика, даже не обращали на них внимания. Иногда встречались ягоды, но одни из них переспели, а другие еще не дозрели и годились только на то, чтобы сварить кисловатый напиток.
Однажды Коннар героически залез на дерево и постарался добыть из пчелиного гнезда немного меда. Это ему, в принципе, удалось, после чего он, весь искусанный, спасался бегством от разъяренных пчел. Лани, жалея его, все же не смогла удержаться от смеха, когда он вертелся во все стороны на ходу и беспорядочно размахивал руками, пока не догадался применить свою силу. Пчелы отпрянули от него, словно сметенные невидимой волной, и больше не возвращались, а он запоздало сокрушался, что не додумался сделать так с самого начала.