Дни шли за днями, и как-то незаметно Лани перестала быть озорной и веселой. Она все больше молчала, будто старалась беречь силы и не растрачивать их на разговоры. Коннар понимал, что она очень устает, но не представлял, до какой степени, потому что она по своему обыкновению не жаловалась. Она даже стала раздражительной и пару раз довольно резко ответила ему.
Как-то вечером, когда Коннар таскал дрова, готовясь разжечь костер, а Лани сидела с потерянным видом, она вдруг начала яростно отмахиваться и воскликнула с истеричными нотками в голосе:
– До чего же мне надоели эти комары! Никакого от них спасения!
Коннар со стуком вывалил дрова на землю и сказал:
– До чего мне надоели эти дрова! Каждый день одно и то же.
Она удивленно подняла на него глаза, стараясь определить, серьезно он говорит или передразнивает ее.
– Шучу, – усмехнулся Коннар и добавил. – Наверное.
– Смешно тебе, – помрачнела она снова.
Он понял, что ей нужно выпустить пар, и присел рядом на корточки.
– Что тебе еще надоело? Может быть, муравьи? – он улыбнулся.
– Да, и муравьи. Ползают по мне. – Лани заводилась еще больше. – Все надоело. Эта твердая земля с буграми, на которой уже холодно спать. Этот густой мрачный лес, эти холмы, по которым скачешь то вверх, то вниз. Эта еда, а особенно надоело, когда ее нет!
Он смотрел сочувственно:
– Послушай, ты же понимаешь – осталось пройти еще совсем немного, и все изменится.
Она сказала с надрывом:
– Я, может быть, вовсе не хочу идти туда, где нас не ждет ничего хорошего!
– Чего же ты хочешь?
Губы ее задрожали:
– Я хочу домой. Только у меня больше нет дома.
– Лани... – при виде ее слез сердце его сжалось, и он протянул руку, чтобы ее утешить.
– Не трогай меня, пожалуйста, – она увернулась от его руки и ушла плакать в лес.
Вздыхая, Коннар сел на ее место. Что ж, иногда нервы не выдерживают, это бывает. Пусть побудет одна и поплачет. На него самого вдруг навалилась такая усталость, что он долго сидел, глядя в одну точку, пока не опомнился, что пора разводить костер.
Она сама не знала, почему так сказала. Потаенное желание, тщательно запрятанное, ненароком высвободилось и вырвалось наружу. Снова оказаться на пороге своего дома. Маленького, с земляным полом, с очагом по центру и треногой для котелка, с закопченными стенами, с мутным окошком, затянутым бычьим пузырем. Вся обстановка – стол да две скамьи, полка с парой горшков и мисок, сундук в углу, рядом соломенные тюфяки. Но что еще нужно для счастья, когда, закрыв за собою дверь на засов, ты можешь найти защиту, отгородиться от остального мира и отдохнуть после трудного дня!
Как он там без нее – покинутый и опустевший? Дом будет стоять заброшенным, крыша снова прохудится, ее зальют осенние дожди. Будут капать на давно погасший очаг, холодные ветры проберутся во все щели, пытаясь сорвать дверь с петель. А может, Модо все продаст, появится новый хозяин и новые люди. И другая женщина будет украшать полку вышитым полотенцем, прясть у окна, ловя тусклый свет, а маленькая девочка будет сидеть на тюфяке и играть с куклой, смотанной из ниток…
Лани не скоро смогла отпустить видение и унять слезы. Но постепенно она начала приходить в себя и возвращаться в реальность. Хватит горевать. Чего нет, того уж не вернешь. Ей стало немного стыдно. Что это она себе позволила? Даже непонятно, с чего все началось, и при чем тут этот дом, о котором она раньше вовсе не вспоминала. Коннар подумает, что она – плакса. Лани старательно вытерла ладонями лицо и огляделась. В лесу, густо заваленном валежником, сгущались сумерки, слышался последний перед сном пересвист пичужек, зябко трепетали листья молодой осины. Лани пошла туда, где мерцал между деревьями огонек костра.
Когда она появилась, Коннар сказал как ни в чем не бывало:
– Я передвинул твою подстилку на ровное место, поближе к огню. Там, где ты сидела, действительно такая твердая кочка!
Она внимательно выслушала, губы ее начали загибаться в улыбке:
– Да, в этом и было все дело!
Он порадовался, что она успокоилась, и к ней возвращается обычная ироничность. Подошел поближе и осторожно спросил: