Но вскоре она думала только об одном: сколько можно идти? За весь день они сделали всего несколько остановок, слишком коротких, чтобы успеть отдохнуть. Лани была сердита. Эти мужчины привыкли равняться на себя. Неужели они не понимают, что она слабее, что ей больно? Тоже мне, забота о раненых! От усталости и обиды на глазах у нее выступили слезы. Или это испытание, которое ей устроили? Что ж, она не собирается сдаваться. Встречный ветер высушил непролитые слезы, и она продолжала упрямо переставлять ноги, хотя уже давно невольно прихрамывала. Лани старалась меньше нагружать больную ногу и переносить вес на другую, от чего уставали обе.
Веттинор иногда поглядывал на нее, определяя, как долго еще сможет она идти. Наконец, когда ей уже казалось, что она не сделает больше ни шагу, они выбрали место для ночлега и остановились на лесной поляне.
Лани в полной мере оценила то, что ей позволили ничего не делать. Да она бы и не смогла. Ожоги горели и совсем измучили ее. Она сидела под деревом без сил, заслонив ладонью лицо, чтобы скрыть выражение страдания. Вскоре она услышала легкое потрескивание костра, а потом ощутила приятный запах травяной настойки. Кто-то дотронулся до ее плеча. Перед ней стоял Коннар и протягивал чашку:
– Вот, выпей. Тебе станет легче, и будешь хорошо спать. Только осторожно, горячо.
– Спасибо.
Она пила маленькими глотками, глядя, как Веттинор пристраивает над костром два вертела с кроликами. Травяной чай успокаивал ароматом мяты и чабреца. Лани уже немножко отдохнула и ожила. Коннар сидел рядом, глядя на нее с сочувствием.
– Тебе, наверное, очень больно, а мы заставляем тебя идти, – виновато сказал он.
– Меня никто не заставляет. Я иду с вами по своей воле. Ведь я свободна, – в уголках ее губ играла чуть заметная усмешка.
– Ты поняла, да? Ты быстро учишься, – обрадовался он.
– На самом деле все совсем не так. Я иду с вами, потому что мне некуда больше идти. Стоит мне вернуться к людям, и моя свобода закончится.
Лани стала очень серьезной и начала задумчиво рассказывать:
– Мне было больно, когда выжигали раскаленным железом клеймо. Я была ребенком. Они это делают, когда детям рабов исполняется десять лет. Я помню, как я кричала и плакала. Но самой боли я уже не помню. Я знаю, что боль проходит и забывается, надо просто потерпеть.
– Легко сказать...
– Они все время учат нас терпеть – боль, усталость, унижения, жажду и голод. Иначе получишь плетью, и будет еще хуже.
Она говорила, опустив голову, и не видела, какими мрачными взглядами обменялись мужчины.
– Как твоя мама попала в плен? – спросил Фодрик.
– Как и тысячи других. Когда стало известно, что Эвенхолт вот-вот будет осажден, ее отец настоял, что она должна бежать из города. Она не хотела его покидать, но он говорил, что ему ничего не грозит, а вот с молодыми девушками захватчики поступают безжалостно. Убедил ее отправиться к тете в Синтаку и переждать там. Она надеялась, что не произойдет ничего страшного, все наладится и будет, как прежде. Положила в котомку немного одежды, еды и книжку, которую читала, потому что ей хотелось узнать, что там дальше. Она пошла пешком, с вереницей таких же беженцев. На следующий день их настигли нодарские всадники. Связали и погнали назад, а потом в какой-то большой город в Нодаре, где продали на невольничьем рынке. Так она попала к хозяину Барчу. Он тогда купил много рабов и увез их с собой. У него большое имение и много угодий, где всегда нужны были работники. Через некоторое время родилась я...