После того, как я замолчала, заговорил папа.
- Таллия, - я улыбнулась. Он всегда называл и меня и маму полным вариантом имени, но сколько же любви было в его словах, звучащих привычно, как старые деревянные маятниковые часы, стоящие у нас в гостиной сколько я себя помню и всегда точно отбивающие полдень, - общежитие – это хорошо, но тебе нужны деньги на жизнь. Мы с мамой сможем помогать тебе только очень ограниченной суммой, сама знаешь, художественный лицей Норы тянет приличную часть нашего с мамой дохода.
Я снова улыбнулась. Конечно, я знала. Отец был из семьи обедневших дворян, слишком гордых, чтобы пачкать руки плебейским трудом. К счастью, его понимание заботы о семье не ограничивалось прививанием детям придворных манер и сплетнями о соседях и аристократах. Встретив маму, дочь портного, он пошел наперекор родным, мечтавшим, чтобы старший сын нашел родовитую пассию и, желательно, с хорошим приданным. После свадьбы он стал помогать тестю в работе, придавив горло дворянскому гонору, чем заслужил уважение родителя жены и еще более яркое сияние глаз мамы. Дедушка научил папу всему, что знал сам. И теперь я с гордостью могу сказать, что наша лавка – одна из лучших в городе. Заработок родители предпочитали тратить на образование детей, причем выбрать школу, в которой хотели бы учиться, нам с сестрой разрешили самим. Я выбрала музыкальную, а Нора – художественную.
Воспоминания снова пробудили волну благодарности к семье.
- Я знаю, пап. У меня есть сбережения. На первое время должно хватить, а уже в консерватории я постараюсь получить стипендию. Я должна попытаться: такими возможностями не разбрасываются.
Отец кивнул, мама грустно улыбнулась, лаская взглядом мое лицо, словно запоминая каждую его черточку.
- Хотя, если там окажется полный пансион, это будет очень кстати, - добавила я, чем разрядила обстановку: на лицах родителей засверкали понимающие улыбки.
Поток картин вчерашних событий прервал голос черного бархата позади меня:
- Доброго утра, Таллия Хейс.
Я обернулась. Маркас Двейн стоял у входных дверей в школу, напротив которых я расхаживала туда и обратно в ожидании мужчины. Мимо меня он пройти незамеченным он бы не смог, значит, вышел из здания школы.
- Школа открыта? – удивилась я.
- Да. Мне нужно было обсудить пару деталей по документации с директрисой Дрейс.
- Так рано? – не смогла не поинтересоваться я.
- Такая работа, - пожал плечами мужчина. – К полудню я должен быть в консерватории, так что стоит поторопиться.
С этими словами он преодолел три ступеньки, достал из кармана маленькую серебряную трубочку и дунул. Раздался едва уловимый писк, похожий на комариный, а через несколько секунд из-за угла здания показался экипаж. Остановив карету перед нами, кучер проворно спрыгнул со своего места, поймал указующий на мой чемодан взгляд Маркаса Двейна, подхватил поклажу и снова взобрался на козлы, чтобы разместить и закрепить ее на крыше.
Мужчина открыл передо мной дверь экипажа и предложил руку, чтобы помочь забраться. Я отказываться от вежливого жеста не стала и через несколько мгновений уже находилась на удобном сиденье, а мужчина, расположившийся напротив, стучал по стенке кареты, давая знак кучеру трогаться. Легкий рывок - и дома в окне экипажа поплыли стройной чередой один за другим, словно провожая меня в дорогу.
Долгая поездка наедине с незнакомым человеком – не самое приятное времяпрепровождение. Поначалу неловкость накатывала волнами после каждого движения, его или моего, если он обращал на него внимание. Но потом, когда мы выехали за пределы родного городка, серебристо-серый шорох гравия и строгий, словно метроном, стук лошадиных копыт заполнили пространство рассветной мерцающей дымкой, в которой, то и дело, расцветали бутоны пения то одной, то другой птицы. Я заслушалась. Мне еще никогда не приходилось выезжать из города, поэтому сочетающиеся именно таким образом звуки я слышала впервые. Перед глазами проплывали зеленые деревья и трава, умытая росой, поблескивающей в отсветах утреннего солнца, а перед внутренним взором, по мере вплетения новых звуков, сероватая картина насыщалась все большим обилием красок. В какой-то момент, мне подумалось, что такую честную мелодию жизни я могла бы слушать гораздо дольше, чем половину дня. Мерное движение экипажа очень скоро укачало меня, и я задремала, забыв о неловкости и смущении. Проснулась же от внезапного появления прямо по середине яркой палитры грязно-коричневой кляксы, звучащей, как… Как сотня разбитых тарелок? Вздрогнула, распахнула глаза и удивленно осмотрелась: рессоры экипажа мягко пружинили на брусчатке, мы медленно проезжали мимо опрокинутой телеги, возле которой стояли необхватного вида женщина и не уступающий ей в объемах мужчина. Первая голосила на всю округу и костерила несчастного подрагивающего телесами супруга так грозно и увлеченно – если не сказать, вдохновенно - что боязно стало даже мне. Звуки ругани, глухих пинков злосчастной телеги и черепков посуды, смещающихся все дальше и громче с каждым, полным злости ударом, заставили передернуть плечами: стало физически неприятно, как будто в уши пытались забраться толстые коричневые гусеницы.