(Он за это и поплатился всего через пять лет, когда при устье Иллины его пятидесятитысячное войско ударило по двадцати тысячам акнарцев — и потерпело сокрушительное поражение, расстрелянное из арбалетов и посеченное алебардами, а сам император Хангерд, сдуру пошедший в бой во главе тяжелого конного полка, был убит.)
И началась война.
А с началом войны на чародеев поднялся спрос, и чародеи вместо мирных и тихих занятий вынуждены были — кто добровольно, кто против воли — участвовать в боях.
Прошло сколько-то лет, и они в этом весьма преуспели. Но в результате уже все, кто воевал, считали своим долгом: увидел чародея — постарайся убить. Неважно, свой это чародей или чужой. Слишком уж они ценят свои жизни, чтобы держаться одной стороны, когда припрет.
Поэтому сейчас чародеев, слава Предкам, стало немного, особенно после Карсанского побоища. Но остались самые опасные, вроде тех, кто умеют на людей заклятье цели наводить.
Поймал бы я такого — недолго бы он у меня прожил…
Мы вышли из дворца, попрощались с Мондаро и Тенсером, и отправились за стену, к своим. Дел предстояло много: те, кто отправлялись со мной, должны были собраться и получить лошадей. Тем, кто оставался, надо было дать последние распоряжения.
Но мы не успели отойти от дворца и полсотни шагов, как нас перехватили два посыльных с магистратскими лентами на рукавах. Голова Валезана все-таки устроил праздничный прием.
10
Я никогда не чувствовал себя так неловко, как на этом празднике: не привык и не люблю быть в центре внимания. И я никогда так не напивался. Обычно я знаю меру, но тут пришлось выпить едва ли не с каждым из присутствовавших, да еще и за общие здравицы. А ко всему, кроме пива, наливали перегонного вина, крепкого до ожогов горла. Малыша вообще напоили так, что ему пришлось подыскивать местечко в ратуше, чтобы спать уложить: он вдруг упал прямо посреди незаконченного тоста, да и захрапел.
Я кое-как дотащился в "Дуб и топор"; меня провожала гурьба магистратских, какие-то купцы и цеховые мастера, и, кажется, даже кто-то из гвардейцев Мертвого короля. Когда я, наконец, остался в своей комнате один, пришлось воспользоваться ночным горшком не по назначению. Меня как следует вывернуло, я отплевался, прополоскал рот и запил начинающийся сушняк водой.
В дверь постучали. Я открыл — это была Галла. Она посмотрела на меня (я еле стоял, держась за косяк; на кафтане, кажется, были следы рвоты), покачала головой и, ничего не сказав, удалилась. Мне было так плохо, что я все равно бы не смог разговаривать.
Вторую ночь подряд я завалился спать, не сняв верхней одежды. Только на этот раз не от усталости, а оттого, что надрался.
Спал я мало и плохо, просыпаясь от собственного ужасного храпа. Проснулся с первыми лучами солнца, мучимый болью в голове и слабостью в животе. Долго приходил в себя; выдул целый кувшин воды, предназначенной, вообще-то, для умывания (питьевую я высосал еще вечером).
Дессенова кухарка внизу налила мне рассолу, потом дала чашку горячего бульона и пирожок. После этого у меня нашлись силы умыться, вылить на себя ведро холодной воды из колодца и хорошенько помахать ланскнеттой во дворе.
Когда я, вытертый и одетый, снова поднимался к себе, меня перехватила Галла и передала приказ госпожи Миры предстать пред ее очи.
Госпожа Мира сидела за столом и что-то писала. На ней был широкий пестрый халат из мягкой тяжелой ткани изумрудного цвета; голова была покрыта тончайшим золотистым платком, подвязанным под подбородком.
— Я недовольна тобой, Стрелок. Мы собирались выезжать сегодня, а ты напился, как крестьянин.
Она говорила на этот раз на моем родном вайларо, причем не на окающем валезанском наречии, а так, как когда-то говорили у нас, в Акнаре и Коншаре.
Я склонил голову. Что говорить, когда кругом виноват.
— Стоило бы снизить твою плату, но твои ватажники оказались молодцами. Они все пришли вовремя и готовые.
Она помолчала, испытующе глядя на меня.
— Я хотела бы выехать не позднее, чем через два часа. Ты будешь готов, Стрелок?
Я уверил ее, что обязательно буду. Она отпустила меня, и я побежал к своим, смотреть лошадей и давать распоряжения.
Парни мои уже разобрали себе лошадей, кому какая понравилась. Я, понятно, мог бы отобрать себе лошадь у любого, но у нас в ватаге это как-то не принято. Правда, мне они оставили не самую плохую (впрочем, совсем плохих в этом табунке вовсе не было). Гнедая некрупная кобылка сразу потянулась ко мне мордой, как только я показал ей захваченную с кухни морковку. Мы быстро поладили, я осмотрел ее всю, проверил копыта и подковы, поводил по двору, чтоб ко мне привыкла.