Были домики, утопавшие в зарослях буйных трав, горделивых подсолнухов, кустов сирени. Все, как на земле. Здесь особенно Босх ощутил этот уже знакомый запах весны. Нет, именно не лета, а весны, периода живительного Начала, Истока, от которого поднимается стебель живой, юный, насыщенный теплом, светом и чувством.
Спустившись на основную дорогу, Босх стал лучше ощущать душевное состояние владельцев этих домиков. Даже не заглядывая в окна, он знал, что происходит внутри. Как по-разному люди принимают любовь: кто-то, словно скупой рыцарь, замыкается в своем счастье, прижимает его к себе, не желая ни с кем делиться, скрытничает, скаредничает, запирая любовь на сто замков.
Другие - наоборот, роскошествуют, широким жестом разбрасывают вокруг обретенную благость, меценатствуя не без налета хвастовства, по-барски оглядывая все и всех, устраивают парадные балы и демонстрации своего сердечного величия, превозносят объект своего чувства, а иногда и себя в этом чувстве, мало заботясь о своем или своей суженной/суженном.
Были и те, кто очарованные, оглушенные, испуганные, тряслись над Божьим даром, словно бедный крестьянин, ошалевший от неожиданной милости небес. Пересыпая из ладони в ладонь смеющийся, журчащий звездопад, дивились чуду, отныне веруя в его существование, как никогда ранее. С растерянной улыбкой представляли друзьям и коллегам свою зазнобу с едва различимым заиканием не столько в речи, сколько в мыслях, с почти материнской нежностью, - «вот, моя Любушка...., мой Володенька...», и так не только в праздники, но в будни, дни традиционные, размеренные, насквозь пропитанные монотонностью и скукой. Но отныне для них и эти дни были расшиты золотой россыпью звезд.
«Ах, звезды», - с неожиданным для себя романтизмом вздохнул Босх, - как люди вас возвышают, в то время как в вас нет ничего, кроме космической энергии и ледяного света. Но тут же мысль более важная перешла дорогу мимолетному умилению: «А какой дом построила Божена, как выглядит ее убежище?».
С этим немаловажным вопросом Босх направился вглубь города. Ему еще долго попадались самые разные дома, - дворцы, скромные деревянные домики, виллы, крошечные шале с открытыми террасами. Их объединяло одно - все они светились изнутри теплым опаловым светом, одни очень ярко, иные чуть спокойнее. Были и те, чей свет прямо на глазах Босха вдруг поблек, а иные и вовсе погасли.
Так Итерн шел и шел между чужими любовями, между сказками и блаженством, миражами и утешением, пока дорога вдруг не превратилась в лесную тропку, город сменился опушкой, посередине которой, как своеобразная граница, бежал ручей. За ручьем начинался довольно отвесный склон.
У Босха защемило сердце, - что он найдет за этим склоном, почему Божена отвела для своего счастья такое оБосхобленное, скрытое от чужих глаз место? Но надо было идти. Отступать было не в его характере. Идти было нетрудно, ноги почти не ощущали сильный наклон, Босх оказался в ложбине, слева и справа - поле, проросшее низкой желтоватой травой. Без деревьев, цветов, камней. Он недоумевал, куда дальше. «Ты должен это знать, ведь это твоя история, - голос так похожий на голос Блимбуса Билля вдунул подсказку в голову Босха...».
«Это моя история», - прошептал Итерн и решил идти туда, куда пойдется. Пошлось наверх, к отдаленному шуму, напоминающему гул океана. «Неужели я на берегу? », но нет, дорога вела наверх, а океан должен был быть внизу. Пришлось приложить усилия, - «путь наверх всегда труден», - за каждым бугорком ему чудилась цель, конец путешествия, итог восхождения, но оказывалось, что это лишь мираж, подъем вел его выше и выше.
Любая дорога куда-нибудь приводит. Даже когда кажется, что ты стоишь у края пустоты. В какой-то момент, на исходе сил и терпения, измученный догадками и ожиданием, Босх вдруг почувствовал, что стоит на гладкой поверхности - его тело согнулось в толчковой позе, мышцы, привыкшие к напряжению, не сразу осознали конец испытания. Итерн поднял голову - перед ним было поле, - зеленое волнующееся море, инкрустированное ослепительными по силе красок высокими фиолетовыми цветами. Поле полоскало гибкие зеленые полосы травы, стелилось, склоняясь перед лаской легкого ветра, а яркие лиловые соцветия на крепких стеблях исполняли неведомый Босху танец, в котором проступала не страсть или вожделение, а целебная нежность, смирение перед кем-то неоспоримо сильным и мудрым, покой души и сердца после изнурительного скитания по пустым безрадостным дорогам.