Портрет Божены сущестовал в единственном экземпляре, и как бы Дэмон ни тешил себя надеждой, что спустя время он обязательно напишет его вновь, по памяти, это было всего лишь самоутешением. Не суждено было сбыться тайному замыслу Николая Васильевича. То, неуловимо светлое, журчащее, что Дэмон угадал в Божене в первый же день ее появления в парке, было утрачено. Словно некий электрический луч, проникающий через сетчатку глаза в мозг, растворился в пространстве навсегда. Явление подлинного чуда лицезрел Дэмон: женщину, в которой живут две души. Первые мгновения силы, доказательства существования Всевышнего, настолько ранние, что даже сама Божена не догадывалась о плоде, что зреет в ней.
Дэмон почувствовал. И сам был удивлен. Ведь в своей прошлой жизни он бы так не смог. Он прошел бы мимо, не поднимая глаз, зябко засунув руки в карманы, съежившись под порывами осеннего ветра. Где ему вглядываться в лица прохожих, вычитывать тайные Знаки в нелогичных случайностях, разве математическая погрешность применима к жизни, что такое условность, подчас творящяя чудеса? Дэмону все это было чуждо. Еще совсем недавно, но теперь....
Теперь он был полон до краев удивительной, едва различимой музыкой, что доносится с горизонта, заглушаемая шелестом волн и криком альбатросов. Эта музыка вкупе с сиянием ветра овевала его мягкостью и блаженством. Легкая истома овладевала им, когда он, закрыв глаза и успокоив дыхание, отключал внешний слух, направляясь вглубь себя. Вслушиваясь в биение сердца, пульсацию крови, легкое потрескивание в голове, природа которого ему была неясна, он, наконец, вычленял из этой симфонии самый главный звук - звук серебрянного колокольчика, цельнолитого и чистого.
Так о себе заявляет счастье. Счастье самореализации, счастье творчества, свидетельствующее о силе дара. Это то, что невозможно контролировать и обуздать, с этим нельзя смириться, этим нельзя пренебрегать. И Дэмону довелось осознать ту горечь, которая настигает человека, понявшего, что большая часть жизни им прожита в бездарной пустоте и радость, оттого, что отныне его жизнь будет иной.
Николай Васильевич знал, эта осень будет другой, а грядущая зима даст ему много сил для важной работы. Отныне, все, что его окружало, стало материалом для ваяния, элементами натуры, пейзажа, панорамы. Гуляя по городу, он кадрировал его взглядом, впиваясь в детали, как ребенок в сочную мякоть арбуза. Он схватывал на лету забавные нелепости, перепады красок, причудливую игру света и тени, создающую подчас настоящие графические шедевры. Для Дэмона город превратился в живое существо, - шутника и балагура, мага, иллюзиониста, шулера, мастера-виртуоза, нежного циника и отчаянного романтика. В нем было все: еврейская скаредность и кавказская горячность, итальянская экспрессивность и английская чопорность, арабская целомудренность и итальянская сочность, испанская страстность и французская чувственность. Этот город был сокровищницей образов, - в каждом доме, неожиданном повороте, скользящем вниз карнизе, точеном барельефе, таилась своя особая история. Камень, обтесанный человеческими руками и поцелованный северным ветром, дышал, плакал, ликовал перед неопровержимой красотой всех времен года.
Город пошел навстречу прозревшему художнику, улыбнулся радушно, взял его за руку, пообещал быть искренним и щедрым. Отныне, они сущестовали в единой связке - распахнутый город и обновленный человек. Два одиноких существа, окруженных звуками, красками, знаками жизни, но пребывающие каждый в своем мире. Теперь они нашли друг друга, обрели счастье взаимодействия, они могли ласкать друг друга взглядами, заботиться друг о друге, беречь, одаривать надеждой, радоваться обоюдным победам.
Город расцветал теми районами, куда приходил Дэмон. Он был благодарен художнику за его замыслы, за мольберт и краски, которые он бережно выдавливал на палитру. А Дэмон решил, что будет искать душу города везде: в сумрачных подворотнях, галереях проходных дворов, сводчатых арках, на фронтонах старинных особняков и «хрущевок», в мутной невской воде, перебирающей четки времени, выщербленном граните набережных, на широких проспектах, рассекающих городской простор до горизонта, под мостами и в пушкинских парках, на лицах слепых статуй в Летнем Саду, у прохладных фонтанов, в сиреневой дымке заката, обвалакивающей город в пору белых ночей. Ему были милы и старинные улочки вокруг Невского проспекта, и пустыри новостроек, и рабочие районы, смолящие небо заводскими трубами, и укромные переулки, шепчущиеся о летящей походке юности. Во всем, что было таким разным, но единым, в том, что пульсировало и делало этот город живым, Дэмон находил для себя отраду. Отныне он был при деле, - образы, детали, композиции картин возникали в его голове с завидным постоянством. Он видел «удачный план», чувствовал свет и объем, знал, как запечатлеть на холсте глубину неба и изящество архитектуры. Знал, что улыбка должна быть обозначена штрихом, а верность и мудрость - тонкой непрерывной линий, понимал ценность беглого мазка и справедливость контуров.