Жильцы этого дома приходили сюда лишь затем, чтобы переночевать, а утром, когда полоска рассвета розовела над крышами соседних домов, ускользали стремительно, даже частенько не позавтракав, туда, где кипела жизнь - в город.
Но Николай Васильевич, вопреки всему, любил этот дом. Он исправно три раза в неделю выносил мусор, гулял с соседским коккер-спаниелем, вворачивал на своей лестничной клетке лампочку, которую 14-летние балбесы-близнецы, жившие этажом выше, тут же выкручивали.
За всю свою жизнь Николай Васильевич Дэмон привык к несколько инертному бытию. Был он, как лесной ручей, - одинокий и чистый. И жизнь вокруг него журчала, как ей вздумается, и потрясений особых не было, как впрочем, и друзей, желаний, надежд. После того, как родная дочь попросила отца съехать из его собственной квартиры, Дэмон решил, что произошедшее закономерно в силу непостижимых космических законов. А значит, ему остается одно - смириться. «Так сложилось», - эта мудрая, часто встречающаяся формула человеческого одиночества в ситуации с Николаем Васильевичем была очень наглядной. Никто не был виноват в том, что, дожив до солидных лет, родив и поставив на ноги двоих детей, он оказался им не нужен. Никто не был виноват в том, что не обзавелся Дэмон дамой сердца, хоть и выглядел внешне ладным.
О друзьях и говорить не приходилось. Алкоголь он никогда не жаловал, так что жаждущих выпить с ним за жизнь никогда не наблюдалось. Первое время, будучи человеком негордым, он шел на контакт и отвечал взаимностью коллегам, что пытались закорешиться с ним, но делал это столь скупо и нехотя, что в скором времени оказался в некоем доброжелательном вакууме, - работники театра - актеры, технический персонал, главный режиссер и два его молодых помощника относились к нему с равнодушным уважением, не трогали, чувствуя в нем человека профессионально добротного, но закрытого. Подобное положение дел его вполне устраивало. «Доброго утра» и «до свидания» для общения было достаточно.
С работы Николай Васильевич шел домой, потому как заходить в другие места ему не имело смысла, да и желания не наблюдалось. Можно сказать, он не просто шел домой, но торопился туда, как иногда не всякий семейный торопится, потому что, как любое живое существо, он испытывал потребность прикипеть сердцем к чему-либо. Вот и приглянулась ему эта комнатенка, в коммунальной квартире. Сама же квартира находилась в невысоком доме, который был одним из многих в районе рабочей заставы. Дом этот окружали заводы, фабрики, производственные и складские помещения, громоздящиеся друг над другом, подобно доисторическим динозаврам. Грохот, сажа, невероятные запахи и тяжелые металлы оседали не только на коже и одежде, но и душах живущих здесь. Зелени было непростительно мало, неуютные дворы перетекали в улицы и проспекты, все было мрачно и безлико.
И, тем не менее, Николай Васильевич любил этот район, дом, квартиру, комнату. Это был его мир, который он хорошо знал, и мир этот знал его, как своего верного постояльца. Поэтому, когда пришло извещение о грядущем выселении, он огорчился искренно, и даже принятая им жизненная философия абсолютного несопротивления не смогла дать ему должного утешения.
Кстати, об утешении. Замечательная вещь, точнее, процесс. Нечто, что усмиряет нашу боль, одиночество, разочарования, что приводит к общему знаменателю наше прошлое и настоящее. Утешением для Николая Васильевича было его прошлое. Но не семейная жизнь, - жена и дети, а его молодые устремления, мечта детства и юности - стать художником. Помнится, родители не противились, купили сыну все, что полагается, - мольберт, краски, даже пригласили к нему репетитора, преподавателя Мухинского училища. Тот поначалу был благодушен и вполне терпелив к ученику, но спустя время, голосом, не терпящим возражений, заявил родителям маленького Ники, «ваш сын откровенно бездарен, а тратить время на пустое баловство я не могу себе позволить».
Это категоричное «нет» имело гораздо более важное значение для судьбы Николая Васильевича, чем могло показаться на первый взгляд. Родители его не сильно огорчились, так как посчитали склонность сына к живописи невинной блажью детской не сформировавшейся личности. Однако для самого Николая это заявление учителя стало своеобразным клеймом профнепригодности. Как и свойственно юной душе, он склонен был драматизировать некоторые вещи, а посему, желание стать художником для него было не столько блажью, сколь вполне сознательным намерением. Недооценили родители свое чадо. Николай притих, оскорбившись в душе поначалу, но потом воспрянул духом, будто кто-то более влиятельный, чем преподаватель «мухи» нашептал ему, что поцелован он самим Господом. И такая уверенность в нем основалась, будто и не было этого неприятного казуса.