Пока память кудесничала, смешивал краски, грунтовал холст, оттачивал карандаши, проверял их на жесткость. На это уходило время и странным образом, когда все было готово к таинству, когда находились объекты, достойные быть запечатленными, рука почему-то начинала дрожать, глаза не находили нужного ракурса, растерянность непонятного свойства сковывала его душу. Вскоре терялась живость движений, и само желание писать растворялось, побежденное вполне понятной, накопившейся за день усталостью.
Николай Васильевич, откладывал свои инструменты и ложился спать. Наутро все повторялось. Несколько раз коллеги на работе, узнав, что он художественно одарен, попросили его набросать пару непритязательных поздравительных картинок на день рождения главного режиссера. Потом эта ситуация повторилась еще неоднократно, только несколько в иных вариациях. Сюжетами подобных халтур были юмористические сценки, карикатурные портреты, не очень добродушные шаржи. Одним словом, назвать это живописью нельзя было никоим образом.
Вот тогда Дэмон впал в глухую депрессию. Потому как понял, что оказался в ловушке. Осознание того, что в ней же пребывает примерно 60% одаренных личностей города Санкт-Петербурга, ничуть не облегчало его хандру. С одной стороны, очень хотелось создавать что-то большое, идти навстречу прекрасному, радоваться озарениям, создавать нечто такое, чтобы делало счастливыми других. С другой стороны, надо было зарабатывать на жизнь. Причем, его работа давала ему средства на очень скромную жизнь. Без отпуска на французской Ривьере, походов в дорогие рестораны, возможности купить дорогой шерстяной костюм из личной коллекции знаменитого кутюрье. То есть, ему хватало лишь на еду, коммунальные платежи, проезд в транспорте, покупку художественных каталогов, и, спасибо Господу, на его живописное баловство (холст, краски, кисти). Согласитесь, для талантливого молодого человека с хорошими манерами, высшим образованием, пытливым умом и не самой заурядной внешностью подобное бытие было довольно унизительным. Но выхода не было, по крайней мере, как казалось Николаю Васильевичу.
Так прошло несколько лет. Родители по-прежнему верили в своего Николу: «Все будет хорошо, - шептала сильно похудевшая мама, - ты добьешься своего, тебя будут приглашать за границу, тебя оценят, ведь ты у меня самый-самый». Николай Васильевич кивал головой, и молча гладил ее морщинистые руки, превратившиеся в желтоватый пергамент, но ей не суждено было дожить до успеха сына.
Через три года после смерти мамы по весне от сердечного приступа скончался отец. Николаю Васильевичу позвонили на работу. «Ваш папа в больнице». Он приехал. Отец лежал в реанимации, но криз прошел благополучно, и сын смог с ним поговорить. «Мечта не всегда сбывается так, как тебе хочется. Даже если это случается, важно узнать свою мечту, потому что она может обернуться совершенно неожиданной стороной. Ты должен быть к этому готов». Это были его последние слова. Утром отца не стало.
Николай Васильевич уже не так сильно верил в Мечту. Точнее, в свое предназначение. Он перестал покупать каталоги, посещать выставки, мольберт стоял сиротливо, зашторенный куском старинного темно-синего бархата. Краски засохли, карандаши пришли в негодность. Из бывшей мастерской он переселился в опустевшую комнату родителей.
И вот тут-то судьба преподнесла ему удивительный подарок. Жену Любовь. Они познакомились еще при жизни его родителей. Поначалу она была для него просто коллегой - редактором литчасти в этом же театрике, где работал сам Дэмон. Она не имела никаких раздражающих душу и мысли привычек, была мила, доброжелательна, в меру улыбчива и скромна. Но под внешней покладистостью скрывался сильный характер, и если бы не мудрость, отчасти приобретенная, отчасти врожденная, она вполне могла быть деспотом в женском обличии. Но природа оказалась настолько взвешенной, она настолько сбалансировано одарила Любовь Сергеевну всевозможными способностями, и лишь чуть-чуть приперчила этот в высшей степени добродетельный характер очаровательными слабостями, что Николай Васильевич впервые в жизни самым безответственным образом влюбился.
Первое время родителям он рассказывал о ней ненавязчиво, в упоминательной манере, без ласкательных суффиксов и превосходных степеней. Просто Любовь, чуть позже, просто Люба, еще чуть позже, Любушка. Родители озарились надеждой на внуков. И неспроста. «Просто Любушка» со свойственным ей тактом без нажима, издалека, невзначай вела дело к маршу Мендельсона. Так искусно и изящно готовить свое будущее семейное счастье может только женщина, причем не любая, а именно Любушка.