Разговор с Босхом в самолете заронил в ее душу маленькое смутное сомнение относительно собственного фатализма. Но сколько им обоим еще предстояло пройти, сначала порознь, затем вместе, потом вновь по одиночке, чтобы осознать - нет связи прочнее между людьми, которые уже когда-то принадлежали друг другу. Этим двум существам - земной женщине и пограничному существу - надлежало открыть друг друга, уверовать, потерять последнюю надежду и предстать перед единственно справедливым судом, выше которого быть не может. Только в такие минуты смиряется сердце и открывается истина. Им уготована была именно такая судьба, но глядя друг на друга в парижском кафе, могли ли они предчувствовать это со всей прозорливостью своих мудрых сердец?
Босх закрыл дневник, но что-то заставило его вновь открыть блокнот - на знакомых страницах в режиме он-лайн возникали новые строки, в своем крохотном номере Божена раскрыла оригинал дневника, и в его космической проекции, которую листал Босх, проступали строки.
«Этот странный мужчина в самолете и кафе. Сначала я не хотела с ним разговаривать, но потом... Потом мне почудилось, что мы когда-то встречались раньше. И все равно, я не могу это назвать чувством дежавю, но у меня возникло узнавание, как узнают друг друга существа из разных миров, сделанные из одной материи. Я чувствую, этот человек не из нашего мира, он нездешний. С одной стороны, мне очень хочется с ним еще встретиться, но с другой, интуиция шепчет мне, что он сделает меня несчастной.... Он - мираж, а миражи не к добру...».
«Он - мираж, а миражи не к добру». На этой фразе движение букв оборвалось. Божена закончила запись и закрыла дневник. То же самое сделал Босх. Эти слова ошеломили его. «Я - мираж» сказал он сам себе. Осознав смысл прочитанного, долго не мог вернуться из состояния оцепенения. «Если я мираж, значит, я не существую, меня нет...». На помощь пришла новая мысль: «Конечно, меня нет для ЭТОГО мира, а Божена живет в мире форм, поэтому естественно я для нее фантом». С другой стороны, Босха беспокоило то, что Божена почувствовала его нездешность, то есть, она могла проникать в гораздо более глубокие слои информации, чем ему думалось вначале. «Интересно, она сразу получает Знание, или просто обладает очень мощным сенсорным постижением...?». Эту загадку Босх решил разгадать позже. Сейчас ему нужно было подготовиться к вечерней встрече, а именно, вернуться в состояние равновесия. С этой целью Босх решил немного прогуляться по Парижу...
- Неужели наш лучший Итерн способен сомневаться? - странный голос, похожий на детский, нарушил задумчивость Босха
- Это еще что? - Итерн поднял голову, но кроме непроглядной голубизны неба не увидел ничего.
- Ты многого не знаешь, Босх, - прошелестел все тот же голос. Повернув голову в сторону, туда, откуда доносился этот шелест, Босх пригляделся к волнам ветра и на этот раз узрел в них маленькую фигурку небесного соула. Это был крошка Билль. В народе таких существ называют эльфами, в Интерриуме - соулами. Босх знал печальную историю этого малыша, - будучи новорожденным земным ребенком, на сороковой минуте жизни он был задушен и выброшен несовершеннолетней матерью в мусорный бак. Прибыв в Интерриум, эта святая душа пыталась всех убедить, что его мать не виновата - «она боялась, понимаете, она боялась, что полюбит меня и не сможет жить с этой любовью дальше...». Позже Билль выпросил у Лабарда позволение присутствовать незримо на суде, но сколько он ни шептал на своем, космическом языке, сколько ни умолял судью помиловать его мать, она получила восемь лет колонии.
Вернувшись в Интерриум, малыш Билль тяжело загрустил. И сколько ни пытались все живущие в этом светлом мире отвлечь его, он был все так же тёмен взглядом и молчалив. Позже он отказался от формы и стал просто сгустком энергии - крошечным миражом с разноцветными глазами, привлекающим взгляды игрой цветов. Почти прозрачный и необыкновенно подвижный, он, словно хамелеон, приобретал окраску того предмета, на фоне которого фланировал. Соответственно, сейчас он был нежно-голубым.