- Если хочешь, мы можем пойти домой, ветер поднялся, я боюсь, как бы ты не простудилась.
Когда Божена вновь посмотрела в сторону парка, ветер улегся, сияние исчезло. Женщина с коляской зябко куталась с пушистый воротник пальто. Мимо прогремел трамвай. Стайка иностранцев, лопоча что-то на своем языке, вежливо разошлась с ними на узком тротуаре.
Они спустились в метро и через полчаса были дома. Когда Божена открыла дверь, за которой ее встретило молчание, она вдруг отчетливо поняла всю мудрость случайностей. Ведь она так боялась тишины, и когда мама утром покинула эти стены, тишина знала, для кого освободилось место. Дом, как истинный мужчина, с небольшой долей ревности встретил соперника. Ян не сразу поладил с газовой колонкой, электрический чайник и вовсе умер после его первого прикосновения, но в первую же ночь Божена поговорила с домом, объяснила, как долго она ждала этого человека. И напоследок призналась дому в любви, сказав, что всегда будет ценить его. Он ее понял и принял нового жильца.
О том, что было дальше, рассказывать нет смысла - ибо счастье двух людей не подлежит описанию. Это такая сложная и одновременно простая история, которая не заинтересует людей непосвященных. Те же, к кому наше повествование имеет отношение, не должны знать лишнего. С них будет достаточно тех точек соприкосновения, которые еще впереди...
Маленький переполох в Интерриуме-2
На маленькой террасе, выложенной бледно охровой плиткой с изумрудными прожилками сидели двое - Лабард и мужчина. Внешность последнего не была особенно выдающейся, - правильные черты лица, вдумчивость свойственная интеллигентам, глаза умного и много страдавшего человека. Они сидели молча довольно долго, наблюдали за гнущимися стеблями высокой малахитовой травы. Первым нарушил тишину Лабард.
- Вот видите, Михаил Афанасьевич, какую кашу заварил наш друг?
- Он сделал что-то непозволительное?
- Кто ж ему запретит, у нас ведь здесь - свобода в каждом вдохе, - Лабард грустно улыбнулся, - а вам, дорогой вы наш, как вам здесь - покойно, светло?
- Да, - вполне,- мужчина улыбнулся немного стеснительной улыбкой. Я здесь достаточно давно, но все никак не могу привыкнуть...
- К чему же?
- К Покою и Свету. Я никогда не думал, что то, о чем я мечтал, существует на самом деле.
- В этом мире существует все, о чем может и не может мечтать человек, потому что этот мир, в какой-то мере, создан людьми.
- Что вы имеете в виду?
- Ваши желания и мечты.
- Вы хотите сказать, что отсюда слышно, о чем мы думаем на земле?
- Можно и так сказать, но более всего важно то, ЧТО творческий человек создает в своих произведениях.
- Вы хотите сказать, что то, что пишет писатель или творит композитор, художник, архитектор - все это имеет проекцию здесь, в вашем мире? Лабард выдержал паузу, окинул взглядом берег океана вдалеке.
- Михаил Афанасьевич, вы никогда не задумывались над тем, что Мастер и Маргарита, мессир Воланд, его безумная свита, Га Ноцри и Понтий Пилат благодаря вам обрели новую жизнь только в ином нефизическом мире.
Мужчина напрягся. Его чуткий взгляд стал тревожным, руки забеспокоились. Он поддался вперед. Лабард продолжал вглядываться вдаль.
- Вы хотите сказать, что все они здесь?
- Да.
- И где же?
- В любой точке этого мира, только пожелайте, и вы встретитесь.
- Маргарита, Мастер, Га-Ноцри, - Булгаков прошептал эти имена словно молитву, почти беззвучно.
- Да, - Лабард устремил мечтательный взгляд за горизонт, где вальяжно раскинулись бледно-голубые горы, - все они здесь, ведь посудите сами, как они могут оставить своего Создателя? Вы удивитесь, Михаил Афанасьевич, если я скажу, что в мире физическом именно сейчас разворачивается история очень похожая на вашу.
- Вы имеете в виду, история любви?
- Не совсем так. Хотя, пожалуй, вы правы. Это история не столь счастливая, как у вас, согласитесь, Мастеру и Маргарите досталась лучшая из всех судеб, - но нынешняя история я бы сказал, более волшебная. В ваше время чертовщина и Господь стояли на одной черте - все было запрещено. Сегодня Дьявол и Господь реабилитированы, и каждому из них отведено свое место, как в детском букваре - начало алфавита и конец...
- Но как так можно?
- Можно-можно, дорогой Михаил Афанасьевич. Истории повторяются, но люди ничему не учатся. Для них Господь по-прежнему одет в белые одежды, они видят его в балахоне, переступающим с облако на облако и благостно улыбающимся. Человечество до сих пор напоминает мне младенца, что с ними поделаешь, им так угодно.