— Не допомагають уже i окуляри.
— То давайте я вам почитаю.
— Та не дражни старого.
— А я справдi.
— Хiба в тебе є час?
— Якраз зараз i є.
— Тодi сiдай. Їсти хочеш?
— Спасибi, я обiдав.
— Та коли це було?
— Та коли б не було, а їсти щось не хочеться.
— А дома тебе не ждуть?
— А я тут один.
— А сам звiдкiля?
Поговорили, потом я взял книжку и удивился: «Вечори на хуторi бiля Диканьки». Впервые вижу Гоголя в переводе на украинский. Посмотрел когда издана — в прошлом году. Снова удивился: издана теперь, когда украинизация свернута.
— Уперше читаєте?
— Яке там уперше! Так книжка ж яка! Тiльки досi не читав її нашою мовою, ото ж побачив i купив. Тепер я рiдко книжки купую.
Еще поговорили. Наверное, старик был рад любому собеседнику. С тех пор, когда я задерживался, и во дворе было уже безлюдно, а я никуда не торопился, — мне редко было куда торопиться, — подсаживался к старику, читал вслух, а больше слушал его рассказы и рассуждения о жизни.
Имени-отчества его не помню, а фамилию не забудешь: Хайнетак. Он был не только любителем чтения, но интересным человеком и хорошим рассказчиком. Родился в Бахмутском уезде. Его отец, когда ездил с чумаками, брал и его, ребенка, с собою:
— Привчав чумакувати. Так чумаки перевелися.
Парубком возил на волах почту из Бахмута в Макеевку.
— Лежиш на возi, люлькою попихуєшь, а воли самi дорогу знають. Навкруги степ, могили, де-не-де хутори по балках. Як звечорiє — бiля отари зупиняємось, чабани до казана запрошують. Посiдаємо, та й пiдуть балачки.
Старик рассказывает, а мне вспоминается «Счастье» Чехова.
— А потiм де робили?
— Де тiльки не робив: i по экономiях, i по шахтах, i по заводах. От тiльки коногоном не мiг робити — коней жалко.
— А свого хазяйства не було?
— Нi, не було. В батькiв багато дiтей було, так я змалку — у наймах.
Он был живой историей Донбасса — при его жизни сложился этот крупнейший промышленный район.
— А на вiйнi були?
— Довелося. 3 турком воював. А потiм уже не брали.
— А дiти у вас є?
— Були. Два сина i дочка. Дочка ще дитиною померла, сини загинули, один — у японську вiйну, другий — у... як її... iмперiалiстичну.
— А онуки є?
— Були, а тепер — хто ж знає? Невiстки повиходили вдруге та пороз’їжджали, i слiду не залишилося.
— А ваши брати та сестри?
— Нiкого вже нема. Я був наймолодший.
Хайнетак искренне и настойчиво звал меня к себе в гости, и, чтобы не обидеть старика, я заставил себя в выходной день пойти к нему, а потом с удовольствием, хотя и изредка, еще несколько раз бывал у него. По одну сторону недлинной окраинной улочки сразу за домиками начинается пологий склон балки, и линия оград из породы здесь — ломанная: сколько земли осилили — столько и огородили. Но и за оградами росли кукуруза, подсолнух, тыквы, картошка и всякие овощи, паслись козы, привязанные к вбитым в землю кольям, а ниже, на более крутом склоне — кусты терна, шиповника и редкие деревья дикой груши, среди которых с воинственными криками носились мальчишки. После нагромождения халуп и землянок на склонах других балок такие улочки с деревьями вдоль оград и слоем печной золы, заменяющим мостовую, выглядели почти аристократически.
Дом старика, пожалуй, — самый маленький на этой улице: кухня с русской печью, комната и большая кладовая. Когда входил, увидел над полкой на белой дверной раме черный крест. В Сулине и в начале моей жизни на Сирохинской в страстной четверг по вечерам видел множество цветных огоньков, двигавшихся вместе с народом, шедшим из церкви. Это в фонариках с разноцветными стеклами или разноцветной бумагой несли свечу с зажженным в церкви огоньком. Мне нравилось идти с таким фонариком и дома, став на табурет, рисовать копотью от горящей свечи крест на раме входной двери, чтобы в дом не залетела какая-нибудь нечисть. В нечистую силу я не верил, но на всякий случай преградить ей дорогу в дом не помешает, и я это делал с удовольствием. Впервые нарисовав крест над входной дверью, спросил: «А над другими дверьми?» И, получив согласие, рисовал над остальными тремя. Давно не видел таких крестов и, присмотревшись, обнаружил, что крест не нарисован, а выжжен. Старик, не дожидаясь вопроса, сказал, что когда разрушили церкви, они со старухой последний раз огонек не принесли, а откуда-то привезли, и тогда он этот крест выжег навсегда.
В кухне и в комнате висят, лежат на подоконниках и приятно пахнут пучки трав. В комнате — полки с ситцевыми занавесками, за которыми кое-где видны корешки книг. Сбоку от дома против ворот — большой сарай с несколькими дверьми и одним окошком, летняя кухня под навесом, погреб, и за высокой загородкой, сделанной из чего попало, включая фанерки и картонки, гуляют куры с петухом. Возле дома — цветники, любовно ухоженные, как когда-то у нас на Сирохинской, за ними — фруктовый садик, а большая часть огорода — на склоне балки, за оградой. На нем отпечаток необжитости и обветшалости.