— Да я поговорю с Мишей, может быть он согласится поменяться, это был бы самый простой выход из положения. Правда, вчетвером там будет чересчур тесно, может быть Гале лучше остаться здесь. Но сначала надо поговорить с Мишей.
Но в этот день Евгения Ираклиевна не пришла, Михаил Сергеевич сказал — приболела. Потом она разболелась, Лиза и Сережа ходили к ней дежурить, потом она умерла... И еще одна такая же похоронная процессия.
Школ не хватало, попасть в школу трудно. Когда Галя спросила — в какую школу, русскую или украинскую, меня хотят отдать, папа ответил: в какую удастся. Лиза ездила по школам сама и со мной. Лиза входила в дверь, я оставался в коридоре, Лиза выходила и мы ехали домой. В одной из школ, когда я стоял в коридоре, началась перемена, и я был поражен невероятным шумом: казалось все бежали и кричали. Какой-то ученик гонялся за ученицей и орал ей в ухо: «О, Баядера, я очарован тобой!»… Начался учебный год, а мы еще ездили. Дома поговаривали, что придется меня отдать в частную школу. Но вот меня приняли в 10-ю трудовую семилетнюю школу, занимавшую здание бывшей первой мужской казенной гимназии. Школа русская. Мы строили бесклассовое общество, наверное, поэтому были отменены классы в железнодорожных вагонах, вокзальных залах ожидания, а в школах классами назывались только комнаты для занятий. Но почему-то классы кают на пароходах сохранились. Меня приняли в третью группу, но через несколько дней, проверив мои знания, перевели в четвертую. Осенью в углу столовой, в котором раньше жила Евгения Ираклиевна, вдруг появилось взятое напрокат красно-коричневое пианино, и Сережа принялся учить меня играть. Я старался, мне было интересно, но очень скоро меня отпустили на волю, и пианино исчезло.
Весной Сережа нанял плотников, и они пристроили к дому большую крытую террасу, огражденную глухим барьером, поверх которого задергивали или открывали парусиновые шторы. Вход на террасу — со двора, из дома на нее смотрели два окна. На террасе, кроме большого стола и скамеек, поставили кровать для папы, а для меня — деревянный диван, в который я на день укладывал постель. С наступлением тепла папа и я ночевали на террасе — это у нас называлось переехать на дачу. Часть двора, на котором была терраса, плотники оградили штахетником с калиткой, и там папа развел сад, в котором постоянно возился. Деревья и кусты — декоративные. Глухие кирпичные стены и высокий деревянный забор, отделявшие сад от соседних дворов, не видны под густой вьющейся зеленью. Но очарование садика — в самых разных цветах, сплошь покрывавших его. От ранней весны до поздней осени всегда что-то цветет. Я помогал папе, и он научил меня делать прививки. У нас был куст, на котором цвели розы от белых до почти черных. В садике сделали стол со скамейками вокруг него, и это было любимым местом отдыха для всех, там летом и обедали. Мы с папой засадили деревьями и остальную часть двора.
9.
Прошло несколько недель моей жизни на Сирохинской, когда я узнал, что должен по воскресеньям навещать маму, и в первое же воскресенье отправился к ней в сопровождении отца. Мы ехали дачным поездом, а куда и долго ли — не помню. Постоянно ли жили там Аржанковы или на лето снимали дачу — не знаю. Мы шли вверх гуськом по тротуару, выложенному из узких цементных плит, и поверх решетчатой ограды увидели Аржанковых, сидевших на веранде за едой. При виде нас они вскочили и скрылись в доме. Сложное чувство, в котором смешались обида, стыд и гнев, с такой силой овладело мною, что я ничего не видел, не слышал и изо всех сил старался не расплакаться — Ты что, не слышишь? Я говорю — пойди узнай: тебя привезут или за тобой приехать?
Ничего из этого посещения я не помню. Следующий раз, а как скоро это было, сказать не могу, я шел к маме один, на Основу, и нашел ее по адресу. Аржанковы снимали комнату у Дьяковых — родителей первого мужа старшей маминой сестры. Потом они перебрались в двухкомнатную квартиру с верандой в доме железнодорожного кондуктора, вблизи множества железнодорожных путей, на разных уровнях подходящих к Харькову и пересекающих друг друга на мостах и эстакадах. Когда на Основу проложили трамваи, недалеко от Аржанковых была последняя остановка, седьмая по счету от Сирохинской улицы. Пока строилась трамвайная линия, ходил пешком, в непогоду — по шпалам.