Алексену шел пятнадцатый год, у него — своя жизнь, свои друзья, и со мной ему неинтересно. Теперь я заметил, что ни в позапрошлом, ни в этом году я ни разу не видел Лексенку с подружкой или занятой какой-нибудь игрой. Поговорить с родителями? Убежден, что это ничего не даст. Заставал Лексенку за книжками, но это были книжки для малышей, которые я видел еще на Основе, а одну из них сам когда-то подарил Алексу. Пожалел, что не догадался привезти детям книг, поискал в Нальчике, для Лексенки, — повезло, — нашлись сказки Андерсена старого издания, для Алексена ничего подходящего не было, я купил ему какую-то настольную игру и угодил: видел, как он с друзьями во дворе в нее играет. В Лексенке меня поражала ее недетская сдержанность — она никак не проявляла своих чувств. Однажды, когда мы спускались к речке, и я взял ее за руку, она щечкой потерлась о мою руку. Я подумал: зачесалась щека. Но это повторилось второй раз, третий, я чаще стал брать ее руку, и почти каждый раз Лексенок терлась щечкой, смотрела на меня и улыбалась. Я спросил ее: «Помурлычишь?» Она тихо-тихо ответила: «Не умею», и с тех пор больше щечкой не терлась. Идиот! — ругал я себя. — Спугнул ребенка. Раза два или три с нами гуляла Люся. Получалось это так: «Что ты будешь делать сегодня?» — спрашивала меня Люся после конца... хотел написать — работы, но мы редко когда работали, и лучше сказать так: после конца рабочего дня.
— Хочу погулять с Лексенком.
И я с вами. Можно? И к Люсе Лексенок не проявляла никаких чувств. Какие они обе замкнутые, но как-то по-разному замкнутые — подумал я, глядя на них. А сейчас, по дороге к Аржанковым я подумал: ну, чего ты! Люся присматривается к парням, которые чем-то интересны. Разве ты не присматриваешься к девушкам? Все естественно.
Только с Лексенком на порог — навстречу Люся.
— Вы на прогулку? И я с вами. Можно?
— Лексенок, возьмем Люсю?
— Возьмем.
— А куда мы пойдем?
— Давай пойдем туда, где камни мылятся и много ежевики.
— Как в сказке?
— Ага.
Мы забрались далеко, собирая ежевику и ища мылящиеся камни, а на обратном пути лакомились в павильоне у трэка. Люся — необычно притихшая. Отвели Лексенку домой, Люся спросила «Проводишь»? Только остались вдвоем — я сразу почувствовал, что она уже другая — в невидимых колючках.
— Признайся, — это твои стихи о шести грациях?
— Ну, что ты. Автор — современный поэт Илья Сельвинский. Ничего его не читала?
— Даже не слышала о таком. А ты пишешь стихи?
— В школе писал в стенгазету, а потом уже не писал. А что?
— Я бы не удивилась, если бы ты писал стихи.
— А если бы и писал? Ну и что?
— Не мужское это дело! — твердо сказала Люся и, повернув голову, посмотрела мне в глаза. — Чего ты остановился?
— От неожиданности. Можно и остолбенеть. Не мужское!.. Пушкин, Лермонтов…
— Можешь не перечислять. Все равно — не мужское.
— Господи! Какой красоты лишился бы мир, если бы поэты не писали стихи.
— Красота не только в стихах. Как ты не понимаешь! — Куда девался ее обычный спокойный тон. — Кружева красивы?
— Кружева? Смотря какие.
— Так и стихи — смотря какие. Ты признаешь, что кружева бывают красивы?
— Признаю.
— И как бы ты относился к мужчинам, плетущим кружева?
Я вспомнил гоголевского губернатора, вышивающего по тюлю, растерялся и не знал что сказать.
— Молчишь? Ты видел, как женщины скалывают лед на тротуарах? Или в Харькове таких картинок нет?
— К сожалению, есть.
— Так пусть женщины изнуряются тяжелой работой, а мужчины будут стишки писать?
— Ты считаешь, что... не знаю, как точно сказать... создание красоты — монополия женщин?
— Ну зачем так говорить! Я считаю, что когда женщины колют лед, мужчинам стыдно писать стихи. А вообще, мужчины могут создавать красивые дома, скульптуру, да мало ли чего...
— А писать прозу им можно?
— Не ехидничай.
— Я не ехидничаю, я вполне серьезно: где граница между тем, что можно мужчинам и что нельзя? А как быть с художниками, композиторами?
— Не знаю. Наверное, каждый должен сам себе ответить на этот вопрос. Если ты Пушкин или Репин — пиши стихи или картины. А если ты так... Возьми лучше лом в руки и замени женщину.