— С родителями оставляешь?
— Ну, конечно. Как жили у них, так и будут жить. Да и Настенькина мама близко. А как вы?
— Да что мы? С заводом — в ту же Сибирь, а не возьмут, так с Марийкой — в Нальчик. А там, того и гляди, в армию заберут.
— Лучше в Нальчик, для Марийки лучше: работу найдет и с голоду не умрет — не Сибирь.
Марийка меня познакомила с Григорием Семеновичем — мужем ее сестры Валентины Игнатьевны. Он все еще жил в поселке кирпичного завода и работал в Харькове закройщиком, а она все еще учительствовала в Ольшане. Почему они не соединились — Бог весть: об этом не спрашивают, но Григорий Семенович поддерживал родственные отношения со всеми харьковскими Стежками. Он производил очень хорошее впечатление: умный, работящий и по-настоящему интеллигентный. Мастерская, в которой он работал в это лето, как и в предыдущее, отправила его по разнарядке райкома партии на прополку. Он не скрывал, что любит сельскохозяйственные работы, и для него такая поездка — краща вiдпустка. Вернувшись, у нас на Старомосковской за столом делился впечатлениями. В селе — только женщины, старики и дети. Председатель колхоза — в армии, а на его месте пожилая женщина, затурканная и беспомощная. Григорий Семенович вместе с приехавшими и местными пропалывал сахарную свеклу, а по вечерам, не удержавшись, осторожно и деликатно давал советы как лучше организовать работу. Его советам следовали, а потом и просили их. Узнав, что Григория Семеновича по состоянию здоровья никогда в армию не брали и теперь не берут, председательница колхоза, а за ней и другие стали его упрашивать, чтобы он возглавил колхоз.
Не погодились? — спросил я.
— Нi. Я б iз радiстю, — хорошi там люди, — але не можна. З роботи за власним бажанням тепер не вiдпустять. Ну, припустимо, вони б через район добилися мого звiльнення з роботи.
Так там, у районi почали б дiзнаватися, хто я такий та звiдкiля. Отож мiг би дуже просто опинитися в Сибiру на каторзi, а вони б ще вихвалялися: мовляв, спiймали куркуля, який утiк та заховався. Ну, припустимо, якось обiйшлося б, i почав би керувати колгоспом, та прийдуть нiмцi i мене, як голову колгоспу, розстрiляють. Нiмцi ж усiх таких голiв та керiвникiв розстрiлюють — читав у газетi. Отож хоч верть-круть, хоч круть-верть, — а виходить на одне. Та признаюсь: кортило, ах, як кортило, навiть нiч не спав. Ех, Григоровичу, ухвалимо ще по однiй!
Григорий Семенович, — к слову пришлось, — рассказал, что документов о том, что он портной, у него никогда не было, ни на какую работу, — он обошел несколько мастерских, — его не брали, и только в одной из них закройщик ему поверил и уговорил начальство его принять, конечно, не закройщиком, но вскоре этот же закройщик порекомендовал Григория Семеновича на должность закройщика в другую мастерскую. Там Григорий Семенович и работает.
— Iнтересна людина, — сказал Григорий Семенович о поверившем ему закройщике. — Правда, трохи балакуча: все цiкавився що до чого в цьому свiтi. Вже пiдстаркуватий єврей, який у свiй час шукав щастя в Палестинi.
— Чи не Дегуль?
— Дегуль. А ви щось шили в нього?
— Нi, не шив. Я з його сином п’ять рокiв провчився в iнститутi.
— З Монею?
— З Монею.
Як там старий Дегуль? Услышав о судьбе старого Дегуля, Григорий Семенович потемнел, закрыл, как при боли, глаза, помолчал, а потом сказал:
— А є ж такi люди, яким саме таке життя потрiбне, iнакше воно довго не трималося б. Що ж це за люди?
— Григорiю Семеновичу, ухвалимо ще трiшки?
— Нi, спасибi. Душа мiру знає.
Зашли с Марийкой в институт. Непривычно тихо. Дальше Григория Ивановича не пошли.
Он сказал, что из нашего курса никого сейчас нет, завербовавшиеся в Сибирь уехали, уже заходят прощаться уезжающие в Москву, приходил Моня Дегуль, просил мне передать привет и что он уезжает в Среднюю Азию. Расспросил и о наших планах.
— Я ж тут у вас за справочное бюро.
Недалеко от института — мастерская, в которой работает Григорий Семенович и мы пошли его проведать. Повернув с Пушкинской к Художественному институту, вскоре встретили Пексу. Последний раз я видел его, когда однажды зашел в институт, в котором он работал и учился, и отыскал его в какой-то лаборатории. Познакомив меня с сотрудницей — удивительно красивой девушкой, Пекса вышел со мной из лаборатории, и мы в каком-то полутемном коридоре поговорили. Теперь я познакомил его с Марийкой, и оказалось, что и Пекса женат — на той красивой сотруднице, с которой меня знакомил. Они ждут ребенка, и перед самой войной Пекса отвез жену в Полтавскую область к ее родителям. Из-за плохого зрения Пексу в армию не берут. От жены никаких известий, очень возможно, что там уже немцы. И Пекса не знает что делать: эвакуироваться с институтом или дождаться немцев и отправиться к жене. Он смотрел на меня сквозь свои толстые стекла, и мне в его взгляде читалось: а как бы ты, старый дружище, поступил на моем месте? И я смотрел в его глаза и надеялся, что он поймет мой ответ: ты же невоеннообязанный, зачем же вам бедствовать вдали друг от друга? На его лице появилась улыбка, которую называют горькой, мы впервые обнялись, и он так меня стиснул, что мне стало больно, и мелькнула мысль: как бы и я не стал невоеннообязанным. На том и расстались. Когда подошли к мастерской, я попросил Марийку: давай еще немного походим.