С таким же успехом можно ехать в любое другое место. А в любой день меня могут забрать в армию, и спрашивается, зачем я их тащил за собой? А мне за них страшно, и все думаешь — а что можно для них сделать? А если мы с Марийкой снимем в Нальчике квартиру, и я приеду за ними? Все-таки благодатный край в глубоком тылу, — как-нибудь приживутся. Об этом я и говорил с ними.
— Нет, Петушок, езжайте сами. Вам нельзя оставаться — у вас жизнь впереди, — за всех ответила Лиза. — А мы прожили здесь жизнь и никуда не поедем.
Резниковы решили: если придут немцы, Хрисанф уедет, а Клава останется — искать сына по обе стороны фронта.
Майоровы в один голос:
— Мы, конечно, уедем, куда — еще не знаем. Вот вы напишете — как там. Может быть, к вам и приедем.
В военной комендатуре, выстояв и высидев несколько часов в очереди, получил Марийке и себе разрешения — пропуска в Нальчик. К городским железнодорожным кассам ближе всех живут Майоровы, и мы у них ночуем. Ни свет, ни заря звонит будильник, мы тихонько встаем, захлопываем за собой дверь и на Рождественской улице занимаем очередь. На кавказское направление билетов или вовсе нет, или их так мало, что нам они не достаются. Из касс Марийка чаще всего едет к Людмиле Игнатьевне, а я иду на Сирохинскую.
Придя на Сирохинскую, вижу: садовый стол и скамьи выкопаны и лежат поодаль, а на их месте Сережа копает.
— Да вот, приходило какое-то начальство вместе с милиционером, распорядилось рыть щель для укрытия при бомбардировках.
— Щель защищает только от осколков, а у вас подвал куда лучше щели.
— Я говорил им! Так нельзя: если дом обрушится — не выйдем. Я посмотрел на глухую двухэтажную стену в нескольких шагах от нас.
— А если эта стена обрушится?
Сережа расстроился — не от того, что надо начинать сначала, а от того, что сам не сообразил.
— Как же это я дал маху? Ух, старая индюшка! Ах ты, господи! А знаешь, они ведь одобрили это место. Да что им! Им лишь бы щель была выкопана...
Подобрали место в другой стороне двора, вблизи деревянного забора — я когда-то строил там города.
— Знаешь, если уж делать, то не какую-нибудь траншею, а как следует. Ты поможешь?
— Конечно, помогу. Из касс шел сюда. Предложил оставить землю под сиденья, но Сережа возразил:
Ногам будет неудобно. Много ли тут осталось? Давай докопаем. Но ты сначала отдохни — тебе нельзя много работать.
— Сейчас война — все можно.
Ну, давай вместе отдохнем. Ты покури, а я другими делами займусь. Обшили стены обаполами. Вкопали садовый стол и две скамьи, третью, — против входа, — широкую, чтоб было где полежать, сбили новую, перекрыли двойным накатом из бревен, тонких, но дубовых, и насыпали выкопанную землю. Ступени — земляные, но с дощатыми подступеньками, под навесом. Приспособили дверь от сарая, рухнувшего вместе с погребом.
Сережа сиял.
— Бункерочек хоть для самого Сталина. На крыльцо вышла Юлия Герасимовна. Сережа повел ее показывать убежище.
— И нам можно им пользоваться? — спросила по выходе Юлия Герасимовна.
— Конечно. На всех рассчитано, всем места хватит. Осталось только радио провести, чтобы отбой слышать.
— Отбой и так слышен.
— Ну, все-таки, не скажите... Еще бы электричество провести и розетку установить: зимой плитку включишь — все теплей будет. Я вот о чем хочу вас попросить: не разрешите ли от вас протянуть проводку, гораздо ближе будет?
— Да, пожалуйста, Сергей Сергеич, что за вопрос. Только как вы ее из дома вытяните?
— Что-нибудь придумаем.
Марийка переживала, как Людмила Игнатьевна с грудным ребенком будет жить в эвакуации. Семен Павлович пропадает на работе, дома от него помощи не жди.
— Мне бы надо было с ней поехать, — сказала Марийка.
— А они нас возьмут?