Зашли к Наташе Кунцевич — и познакомить ее с Марийкой, и попрощаться. Наташа замужем за соучеником, и живут они сейчас у его родителей. Ее застали во дворе многоэтажного дома, сидящей на стуле с грудным ребенком на руках. Они эвакуируются с медицинским институтом, и в доме шла подготовка к отъезду. Вера Николаевна замужем за коллегой — профессором, и они, как началась война, уехали в лепрозорий, в Среднюю Азию.
— В лепрозорий? Она же, кажется, работала в области онкологии?
— Да, она искала возбудителя рака, а случайно обнаружила возбудителя проказы, занялась ею, а тут война...
Коля — в армии, на Смоленском направлении. Он член партии и политрук. Женат, жена — в Ленинграде. От него было только одно письмо, в самом начале...
Мы едем, как сказал Сережа, на перекладных, и никто не знает, сколько будет пересадок. Вещей берем столько, сколько можем нести. Решили взять по чемодану и рюкзаку, чтобы одна рука была свободна. Рюкзаков в продаже нет — их нам пошила Лиза.
Выехали под вечер четвертого сентября со станции Левада рабочим поездом Харьков-Балаклея. На станции увидели Лизу и Сережу. Они принесли нам буханку белого коммерческого хлеба. Не дожидаясь вопроса, Лиза покачала головой и сказала:
— Ничего. Если что будет – я тебе напишу.
6.
В Ростов приехали шестого утром. Хотелось пойти к дому, в котором я бывал ребенком, оттуда — к Дону, но продавали билеты на поезд Ростов-Баку, и я стал в длиннющую очередь, а Марийку отправил знакомиться с городом. Билеты достались бесплацкартные, и то слава Богу! Удалось занять вторые полки, а третьих, — багажных, — не было. Странный вагон! Перегородок между отделениями считай, что нет: они не на высоту вагона, а всего лишь сантиметров по двадцать между нижними и верхними полками, и сидящим на нижних полках не на что опереться спиной. Вторые полки, когда их поднимают, сходятся вплотную, разделяя вагон на два этажа. Каждый из этих этажей просматривается от края до края, но с первого этажа не виден второй, а со второго первый. Вскоре после отхода поезда по разговору соседей справа и слева поняли, что находимся среди амнистированных Ворошиловских стрелков. Пассажиров они не задевали, но их разговоры и поведение так далеки от общепринятых, что пребывание вблизи них приятным не назовешь. Спали мы и спускались с полок по очереди. Подушками нам служили рюкзаки, которыми мы прижали чемоданы к наружной стенке. Казалось, обошлось благополучно, но на следующий день, когда мы вышли на станции Прохладная, обнаружили, что один рюкзак разрезан и нет в нем шерстяного отреза, подаренного Григорием Семеновичем. Расстроенная Марийка зашивала рюкзак, а я, вслед за Чеховым и Федей, сказал себе: если у тебя разрезали рюкзак, радуйся, что не два... И вдруг вспомнил, что сказал мне Сережа, когда по моей вине, — как давно это было! — померзли крольчата: «Да не надо расстраиваться! Если бы все огорчения и неприятности были только такие, какая была бы прекрасная жизнь!»
По-летнему тепло. Поезд Прохладная-Нальчик теперь ходит через день. Рядом с вокзалом — павильон без стен, но под крышей, в нем скамьи. Там мы и переночевали. Утром в поезде хотелось увидеть и показать Марийке цепь снежных гор, но они не видны, а день такой же белесый, как тогда, когда Аржанков водил нас в горы. В Нальчик приехали днем восьмого сентября, в воскресенье. Мы пробыли в пути около четырех суток, сделали четыре пересадки и считали, что нам повезло.
Мы вошли в первую, большую, комнату, увидели всех Аржанковых, поздоровались, сбросили рюкзаки, поставили их и чемоданы куда пришлось, они познакомились с Марийкой, все сели, и мама уже рассказывает. Летом в Нальчике довольно много организованных и неорганизованных туристов, альпинистов и просто отдыхающих, которых называют дачниками, но приезжают они издалека, особенно много — из Баку. Кто успел приехать этим летом — как только началась война – вернулся домой, и какое-то время снять комнату не составляло труда. Потом хлынули эвакуированные, и их поток не прекращается — из Таганрога, Ростова, даже Ленинграда, и теперь снять комнату — проблема, может быть, и удастся на какой-нибудь далекой окраине.
— Мы не знали, приедете вы или нет, — сказала мама. Значит, мое письмо пропало. — Но комнату для вас держали. Можете ее у нас снять.
Я взглянул на Марийку и увидел, как она удивлена.