В сообщениях информбюро появилось Изюм-Барвенковское направление. Это же Харьковская область! Неужели всерьез перешли в наступление?
— Не спеши радоваться, — говорит Федя. — Поживем — увидим.
Лечение окончено, комиссия признала меня годным к нестроевой службе, я снова — в том же полку, и там меня сразу определяют писарем в штаб. Живу в той же роте, с ней и питаюсь, по-прежнему меня будят до побудки, но когда все отправляются на занятия, я иду в штаб. Там я — в подчинении помощника начальника штаба капитана Бакунина, мы в его комнате сидим вдвоем. Капитану лет под пятьдесят. В его облике — ничего военного: немного сутулится, походка, о которой говорят — шкандыбает, складки гимнастерки сбиты в сторону, а из расстегнутого кармана, — был бы его начальником старшина нашей роты! — выглядывает пенсне, привязанное к пуговице. Не знаю почему, но кажется мне, что его профессия — учитель. Переписываю начисто бумаги, написанные капитаном, в двух, иногда и больше, экземплярах, снимаю копии — вот, кажется, и вся моя работа. Капитан все эти бумаги, независимо от содержания, называет, если маленькая, то цидулькой, если большая, то, — с легкой усмешкой, — реляцией. Когда никого нет, мы между делом разговариваем на самые разные темы, но никогда не обсуждаем положение на фронте. Однажды я обратился к капитану с таким вопросом:
— Скажите, пожалуйста, если это не секрет, — все ли писаря в штабе нестроевые?
— Где их сейчас возьмешь — нестроевых? Всех таких, как вы, в строевые записали. Вы, наверное, думаете, что вас врачи по ошибке признали строевым? Не по ошибке, а по инструкции. Наша медицина первым делом в инструкцию смотрит, а инструкции меняются. Требуется новое пополнение, а где его взять? И вот, пожалуйста, какие-то болезни или дефекты организма уже не считаются основанием для освобождения от строевой службы. С другой стороны, есть среди солдат проныры, умеющие устраиваться — они и попадают в писаря.
— А почему же теперь меня признали нестроевым? Значит, в предыдущий раз ошиблись?
— У вас ухудшилось состояние здоровья. И, наверное, значительно, раз перевели в нестроевые. Но и тут, не сомневайтесь, действовали по инструкции. Вы не из тех, кто умеет устраиваться.
— Откуда вы знаете?
— Ну, батенька, я все-таки педагог с большим опытом — думаю, что в людях разбираюсь.
— А что вы преподавали?
— Историю. А почему вы спросили о писарях?
— Да по сравнению с нагрузкой в роте здесь просто синекура.
— Синекура? В армии? А интересная мысль: может ли синекура быть в неволе? Скажем, — у крепостных? Не только могла быть, но и бывала — у любимцев и любимиц крепостников, это общеизвестно. То же, конечно, и в рабовладельческом обществе, и тоже известно. А в нашей армии, да еще во время войны? Армия — тоже неволя, пусть необходимая, но неволя. Вы, конечно, не в счет — какая у вас там синекура! Но, знаете, с попытками создать себе синекуру я уже встречался... Кто-то вошел, разговор оборвался. Потом капитан спросил:
— А что, так уж тяжело в строю?
— Как кому. Большинству не тяжело, некоторым трудно дается учение, но физически не тяжело. А есть такие, для которых вся эта нагрузка как игра.
— Да, такие богатыри встречаются.
— Но есть и такие, для которых эта нагрузка не по силам. В нашей роте один юноша такой хилый, страшно устает, ну, просто с ног валится и держится, пожалуй, усилием воли. Он, как и я, сердечник и был признан годным к строевой службе.
— А кто он по специальности?
— Китаевед. Аспирант в ленинградском академическом институте, кажется, востоковедения. Знает китайский.
— Что ни говорите, а никакими инструкциями все случаи не охватишь. Этому китаеведу быть бы сейчас в Дальневосточной армии переводчиком. Такая редкая специальность! А как его фамилия? — Капитан записал фамилию. — Буду иметь его в виду. А как он оказался на Кавказе? Ах, да, он — из Ленинграда.
Переписывая какую-то бумагу, я внес в нее стилистические поправки и сохранил текст. Капитан одобрил и сказал:
— Назвались груздем — полезайте в кузов. Теперь и вы будете сочинять цидульки и реляции, чтобы не говорили, что у вас — синекура.
Жизнью штабных работников, — почти все они офицеры, — я не интересовался. До меня докатывались обрывки слухов о том, что майор, которого я не раз видел с опухшей физиономией, устраивает пьянки с участием медсестер, но я пропускал и эти, и другие сплетни мимо ушей. Какое мне до этого дело?