— Я думаю, ложиться уже не будем? — нарушил тишину Сережа.
— Какой там сон! — вытирая глаза и сморкаясь, сказала Нина. Вытирали глаза и сморкались Лиза, Галя и Клава.
— Ну, тогда вскипятим чайник? — предложил Сережа. Нина вышла, вернулась с чайником и включила его в штепсельную розетку.
— Дело долгое, — сказала Лиза.
— Ничего, спешить некуда. На работу еще рано, — сказала Клава.
— Но тогда надо и к чаю! — сказал я и переложил сухой паек из чемодана на стол.
— Это вас так кормили? — удивленно спросила Лиза.
— Так кормили не нас, а наше начальство. Это мне повезло, что в дорогу получил такой паек.
— С барского стола, — сказала Клава.
— Совершенно верно.
— Подачка, — сказала Клава.
— Американские консервы, — рассматривая большую банку, сказал Сережа. — Мы о таких только слышали.
— У нас перловка в такой банке, — сказала Галя.
— Да таких пустых банок на базаре сколько угодно, — сказал Сережа.
— В них удобно крупы держать, — сказала Лиза.
— На базаре есть и с консервами, — сказала Клава. — Я видела.
— Да, но попробуй купить! — сказал Сережа.
— Мы об этих консервах тоже только слышали и даже пустых банок не видели, — сказал я. — Они идут армии.
— И начальству, — добавил Сережа.
— Не без этого, конечно. Нет, не подачка, — обратился я к Клаве, — а плата за услугу. Натурой.
— Ну, расскажи, — почти одновременно сказали Клава и Нина.
— Сухой паек мне, вообще, полагается, но не такой, конечно, и, может быть, не на столько дней. А тут директор завода попросил меня отнести здесь, в Харькове, его письмо по адресу.
— Не хотел, чтобы цензура читала, — сказал Сережа.
— Конечно, ну, и распорядился, чтобы мне выдали хороший паек и два литра водки.
— Куда ж ты ее дел? — спросила Галя.
— Продал.
— А почем там водка?
— Тысяча рублей литр.
— И в Кемерово тысяча, — сказала Нина.
— А в Харькове?
Они переглядывались, молчали, усмехались, пожимали плечами, а я удивлялся.
— По правде говоря, — сказал Сережа, — не знаем, никогда не покупали и не приценивались. Здесь, вообще, больше самогоном пробавляются. У нас еще есть начатая довоенная бутылка водки.
— Она и выручала, если кому-нибудь компресс требовался, — сказала Галя.
— А требовался?
— Требовался. У Лизы и Нины бывали ангины.
— У Лизы и Нины бывали ангины, — продекламировал Сережа и засмеялся. — Чем не Лермонтов?
Засмеялись мы все.
— Уж и слова не скажи в этом доме, — пробурчала Галя.
Об их жизни я знал мало — лишь главные события, но, понимая, как нелегко им пришлось и приходится, расспросами в письмах не докучал. Закипел чайник. Чаепитие превратилось в предутренний завтрак, и заметно было, что копченую колбасу и сыр едят с удовольствием. Сережа сказал, что давно не ел так вкусно, и не удержался, чтобы не добавить:
— Еще вопрос — ест ли такие деликатесы Сталин.
— Как разговенье, — сказала Нина. Лиза вздохнула и перекрестилась:
— Дай-то Бог!
За ней перекрестилась Клава, а я глядя на них, и все мы. Разговор оживился, я стал узнавать подробности их жизни, они — нашей.
Горик попал в плен в самом начале войны. Харьков — по другую сторону фронта, и Горик пошел в полтавское село к родителям жены. Врачей там не было. Горик занялся лечением больных, расширяя практику на окрестные села. Этим и жил. О жене ничего неизвестно, даже куда была назначена. Осенью кто-то сказал родителям жены будто Горика подозревают в связи с партизанами и что ему лучше поскорей уйти. Вечером какие-то люди принесли Горику продукты, вывели его за село и сказали куда идти. Когда немцы взяли Харьков, Горик пришел домой.
— Клава, как ты считаешь, — спросил я ее, — были ли основания подозревать Горика в связях с партизанами?
— Горик говорил, что никаких разговоров о партизанах не слышал, наверное, в тех местах их и не было, во всяком случае — в то время. Раненых лечить ему приходилось, даже делать несложные операции, но раненые были и среди отпущенных из плена. Горик обрабатывал и перевязывал раны еще по дороге к родителям жены. Хрисанф тоже считал, что никаких связей у Горика с партизанами не было. Лизины родители тоже так думают.
— Ты с ними...
— Я переписываюсь с Лизиной мамой. Уже потом я думала обо всем этом и не исключаю, что может быть Горик, сам того не зная, лечил какого-нибудь подпольщика. Но это всего лишь предположение, ни на чем не основанное, и говорить о нем не стоит.