При выходе я увидел Кудсярова. Мы улыбнулись друг другу.
— Вы уже ходили к лавре? — спросил Кудсяров.
— Еще не ходил.
— И я не ходил. А вы позавтракали?
— Позавтракал.
— И я позавтракал. Давайте прямо сейчас пойдем к лавре? – Давайте.
Увидев еще издали подорванную и обрушившуюся надвратную церковь, мы от неожиданности остановились. Ошеломленный и растерявшийся, я молчал.
— Знаете, взорванные мосты, исковерканные железнодорожные узлы, разрушенные заводы, — насмотрелся я на них, — как-то еще можно объяснить военной необходимостью, — помолчав, сказал Кудсяров. — И в прошлые войны так делали. А вот политику выжженной земли, — это не тактика, а именно политика, — подряд сожженные дома, школы, больницы, — оправдать невозможно. Ну, а это, — Кудсяров кивнул на поверженную церковь, — это политика, направленная на уничтожение корней национальной культуры. Слава Богу, не удалось.
Но какие утраты! Уйдем, а?
— Мы даже не вошли на территорию лавры. Пойдемте, посмотрим.
Шли недолго и увидели развалины храма, занявшие довольно большую площадь.
— С меня хватит, — сказал Кудсяров. Вы как хотите, а я дальше не пойду. Это как идти по кладбищу с разрытыми могилами.
— Мне тоже расхотелось встречать такие руины. Может быть, в другой раз посмотрим то, что уцелело.
Возвращались вдоль днепровских склонов, любуясь заднепровскими далями. Когда сквозь тучи прорывался солнечный луч, где-то далеко-далеко вспыхивала золотая звездочка. Мы решили, что, может быть, это отражается луч на уцелевшем кресте уцелевшей церкви.
С соседом по койке я поделился впечатлением об увиденном в лавре, и не скрыл негодования в адрес оккупантов.
— Вы думаете, что лавру немцы разрушали? Ошибаетесь, — ответил сосед. — Немцы тут ни при чем. Не считайте, что я хочу их обелить. Ни в коем случае! Я воевал и знаю, что у них своих преступлений больше, чем достаточно, и незачем приписывать им то, что они не делали.
Храмы в лавре и дома на Крещатике взорвали наши.
— Как наши?
— Они были взорваны через несколько дней после того, как немцы заняли Киев.
— Да зачем же?
— Спросите что-нибудь полегче.
— Ну, в домах на Крещатике могли обосноваться немецкие учреждения и поселиться немецкое начальство. Но лавру зачем?
— А зачем больше десяти лет регулярно уничтожались церкви? Вы можете ответить на этот вопрос? — спросил, опустив ноги на пол и сев на кровать уже лежавший другой сосед геодезиста и, по всему, его сотрудник и тоже геодезист. — Да вы на него уже сами ответили, и правильно ответили: это политика уничтожения корней национальной культуры.
— Украинской?
— Да не только украинской — русской, польской, какой хотите, которая считается буржуазной.
— Ну, не только буржуазной, — сказал мой ближайший сосед, — а вообще, как бы это поточней выразиться, допролетарской или досоциалистической — это как вам угодно.
— Угодно или неугодно — никто вас не спрашивает. Я удивляюсь, как это еще не додумались во время раскопок уничтожать античные храмы — тоже ведь опиум для народа. Да что говорить! Давайте лучше спать, — сказал его сотрудник, улегся, но тут же снова сел. — А ты обратил внимание: все приезжие списывают эти разрушения на немцев, а местные знают, но молчат: боятся сказать правду.
— Ладно, сам сказал — давай лучше спать, — ответил мой сосед. — Вот и спи. Спокойной ночи!
10.
Заснул не сразу. Уж очень не хотелось верить тому, что я услышал. Не были они здесь, когда в лавре взрывали храмы, а только слышали об этом после того, как прошло так много времени — больше двух лет. Так может быть это неправда? Но слышали они от людей, которым доверяют, и, конечно, не от одних. Об этом, наверное, говорят. А главное — разве можно скрыть такой варварский акт? Его можно только пытаться замолчать, что и делают сейчас эти варвары — исполнители и покровители. Значит, это — правда, но все во мне противится этой правде, как говорится — душа не принимает, и я все ищу и ищу ей оправдание и не нахожу… Сказать ли Кудсярову? Сначала он не поверит, вспыхнет и рассердится, потом станет сомневаться, потом сильно расстроится... А поговорить с ним об этом хотелось бы. Так я и заснул, не решив — сказать ему или нет. Кудсярова я встретил после обеда. Он старался определить время строительства всех сооружений Софийского подворья и сразу втянул меня в это занимательное занятие. Потом мы обсуждали как тут вести реставрацию — что оставлять, что нет, поспорили; сообразили, что сначала надо установить критерий для решения этого вопроса, стали его нащупывать и не заметили, что рядом с нами стоит начальник нашего управления, слушает и улыбается. Поздоровавшись, он сказал: