Против меня хорошо видна прямая широкая улица. К ней и вел уничтоженный мост над выемкой. Это и есть главная улица Соцгорода. На макете в ее конце (или начале?) на высоком берегу Днепра был памятник Ленину. Он представлял собой колонну, пожалуй, выше Александрийского столпа на Дворцовой площади, на которой вместо ангела стоял Ленин, а перед ним распростерся город с невысокой, — три-четыре этажа, — застройкой. Когда мы в институте обсуждали между собой проект Соцгорода, памятник Ленину обходили молчанием. Только Сеня Рубель шепнул мне:
— Так работать — лучше вообще не работать.
Геня Журавлевский влез на стол и молча старался принять балетную позу.
— Не так! Да не так! — закричал Женя Курченко, взобрался на другой стол, отставил назад ногу, расставил руки и чуть наклонился вперед. — Распростритесь! Тьфу ты!.. Распро- страйтесь! Тьфу ты!.. Петро, как правильно сказать?
Мы хохотали. Сбежались студенты. Женя и Геня спрыгнули со столов.
— Чего вы смеялись? Чего смеялись? — спрашивали сбежавшиеся.
— Да вот они, — ответил Толя Мукомолов, кивая на Женю и Геню, — исполняли танец маленьких лебедей.
С того места, где я стою, такой высокий памятник можно увидеть, а я его не вижу. Снесли немцы? Не спеши с выводами: ты уже не раз слышал, что немцы разрушили памятник Шевченко. Но памятник Шевченко — на месте, а где же Ленин? Да и Ленин — не Шевченко. И все-таки не спеши с выводами: может быть памятник и не был сооружен? Но на международную выставку был представлен, если память мне не изменяет, макет осуществленного города. Обманули? Ладно, надо идти в Соцгород, а то пройдет день, и ты его не увидишь. Выемка глубокая — не перейдешь, но направо она быстро уменьшается, железная дорога выходит на поверхность, и ее пересекает шоссе. По шоссе под высоковольтными линиями вхожу в Соцгород и на стене сожженного дома читаю табличку с названием улицы: Совнаркомовская. Знай наших!
Тишину мертвого города усиливали шум листвы в пышных кронах и мои одинокие очень гулкие шаги. Всего полгода прошло с тех пор, как сожгли этот город, а под яркими солнечными лучами, попадающими во мрак домов, видны уже тоненькие прутики с листиками и еще какая-то зелень. Нигде ни души. Через десятилетия, в старости, на кинофильме «Сталкер» я вдруг испытал подобное состояние: напряженное ожидание чего-то, что должно случиться, и ничего не случается. Вышел на широкий проспект с широким бульваром посредине, в котором центральная, — и единственная, — аллея сбита в сторону. Интересно — зачем? Кажется, догадался: зарезервированная полоса для трамвая. Прочел название проспекта: аллея энтузиастов имени Серго Орджоникидзе. Имени Орджоникидзе — аллея или энтузиасты? Зато куда как пышно! Невольно засмеялся, но сразу смех оборвал: показалось — засмеялся кто-то другой. Огляделся: тишина и безлюдье. По этому проспекту так же не спеша, как и до сих пор, осматриваясь по сторонам, пошел к главной улице. Она называется — проспект Ленина. Ее поперечный профиль — несимметричный: тротуар, ряд деревьев, асфальтированная проезжая часть, трамвай на обособленном полотне, будущий бульвар, — будущий потому что кроме двух рядов деревьев там ничего нет, — и дома. Памятника не видно. Иду по будущему бульвару к Днепру. Заглянул в квартал и увидел: стены сожженных домов увиты диким виноградом. Не могу понять, как он уцелел. Еще немного прошел, и заяц перебежал дорогу. Вернуться? Я суеверен, но у меня свои приметы, и заяц тут ни при чем. Прошел весь недлинный проспект. У поворота Днепра — огромный замусоренный пустырь, никаких следов памятника и на вкопанном щите — надпись: «Возродим наш родной город!» Наверное, потому, что щит с этим призывом стоял среди мусора, он произвел сильное впечатление.
Прошел по берегу навстречу течению и вскоре увидел на откосе, как мне показалось, горный аул — такой, каким он запомнился по виденным в детстве картинкам времен покорения Кавказа. Присмотрелся: нет, все-таки не аул. На тех картинках сакли с плоскими крышами громоздились одна над другой, казалось, что крыша одной является двором для другой, и над аулом возвышается минарет. Над этим поселочком ничего не возвышалось, а его хибарки с двухскатными крышами, накрытыми чем Бог послал, и слуховыми окошками разместились ярусами, хотя и тесно, но со своими крошечными двориками. Ярусы шли по рельефу, повторяя его изгибы, и разделялись кривыми узкими улочками. Было жарко. Я шел по такой улочке, увидел во дворе старика, — первый человек, которого я увидел в Соцгороде, — и попросил воды. Он открыл калитку и сказал «Заходьте».