– Мы так и думали. Где это решено? В Киеве?
Что-то говорил Головко, на этот раз дольше, и они попрощались.
– Вы уже поняли, – спросил Сабуров, – что битву мы проиграли?
На вопрос Сабурова Головко ответил так: учитывать любые разрушения, кроме больших заводов. Где это решено, Головко не знает. Он поставил наш вопрос вскоре после приезда Сабурова, ответ получил только сейчас и сразу же нам сообщил. Еще он сказал, что из Совета Министров звонили председателю облисполкома, чтобы предоставили нам помещение.
На другой день я рассказал Перглеру о нашем поражении. В этот раз Антон Иосифович задавал вопросы – к кому мы обращались, кто нас поддерживал, кто был против. Кто нас поддерживал – я сказал.
– Мы не говорили с теми, кто по нашему мнению мог быть против. Только Беловол предупреждал, чтобы мы не лезли на рожон и ни с кем больше об этом не говорили.
– Смотрите-ка, а он, оказывается, порядочный человек.
– Иначе мы с ним не говорили бы. Мы его успели узнать, а вернее – почувствовать, что он за человек. А потом он сам загорелся и обсуждал разные вопросы, связанные с переносом заводов.
– Даже так! Удивительно. А сам он с кем-нибудь говорил? Из вышестоящих?
– Нет. В этом я уверен. Он ждал, как решится вопрос в Киеве.
– А!
– На противников напоролся Головко, или те, к кому он обращался.
– Вы извините меня за эти вопросы. Уж очень хочется надеяться, что для вас это кончится без последствий. А как Муленко?
– Он, конечно, знал, о чем мы хлопочем. Но не задал ни одного вопроса. Молчал и молчит. Хотя, когда впервые понял из наших разговоров, чем мы занимаемся, попытался нас остановить, правда, очень робко.
– И будет молчать. Об этом можете не беспокоиться. Ах, Павел Андреевич! Молодо-зелено.
Сабуров пошел в областную санитарную инспекцию и пробыл там довольно долго.
– Все в расстроенных чувствах, – сообщил он по возвращении. – Деревенко сказал: по городу Запорожью объявляется траур.
Появилась необходимость какой-то вопрос обсудить с Беловолом. Сначала показал ему письмо Головко и стал рассказывать о телефонном разговоре. Не кончил говорить, как Беловол вскочил, подергал пиджак, сел, дослушал и сказал:
– Займемся текущими делами.
Обсуждая вопрос, с которым пришел, заметил, что Беловол не слушает, и замолчал.
– Обидно и досадно. До чего же досадно! Да что поделаешь? А я-то размечтался как дурак. Эх! – Беловол замолчал и вдруг улыбнулся. – Так что, – не надо было заранее обсуждать этот вопрос?
– Не надо.
– А если бы не обсуждали, – улыбка не сходила с его лица, – вопрос был бы решен иначе?
– Возможно.
– Откуда у вас, – улыбка исчезла, – это суеверие?
– Из опыта.
– Гм… Ну, ладно. Так на чем мы остановились?
Вскоре Беловол пришел к нам.
– Зашел по дороге посмотреть, как вам тут живется. Ходил осматривать помещение для вас, но оно такое, что стыдно предлагать. Пока вас только двое, мне кажется – вам по нашим условиям тут неплохо. Григорий Ильич, они вам не очень мешают?
Мы замерли, понимая, что от ответа Муленко многое будет зависеть.
– Нисколько. Мы живем мирно и друг другу не мешаем.
Первые дни мне пришлось заставлять себя работать, и сосредоточиться было трудно. Замечал, что и Сабуров, чем-то занимаясь, вдруг застывал, глядя в одну точку, и потом тряс головой, как бы отгоняя мысли.
В один из вечеров он сказал:
– Не дает мне покоя мысль – а все ли мы сделали, чтобы добиться переноса заводов?
– А что мы можем еще сделать?
– Вот об этом я и думаю. Все ли дороги разведали, во все ли двери стучались?
– Стучались в те двери, в которые стоило стучаться.
– Как знать!
– Но не писать же Сталину!
– Ну, зачем такие крайности! Письмо к Сталину не попадет, а если о нем и доложат, то представят в таком виде… Вспомните, что говорил Деревенко. Нет уж, обращаться к нашему лучшему другу, вождю и учителю избави бог.
– А я что говорю!
– Я вот о чем думаю: не поговорить ли нам с отцом молодого Матюшина?
– Ну, Григорий Георгиевич! Да вы вспомните, что говорил Беловол: здесь вы ни у кого поддержки не найдете.
– Не горячитесь. Я поинтересовался у Беловола – что собой представляет Матюшин, и Беловол сказал, что Матюшин для него – Terra incognita.