Отпустив посетителей – тех, кто ждали, и других, пришедших вслед за ними, Сабуров с Леной идут в облисполком оформлять Лене столовую. Лена возвращается одна – Сабуров пошел смотреть квартиру. Приходит он расстроенный: комнатки очень маленькие, нет кладовой, вход с улицы, уборная и сарай – во дворе.
– Отказались? – спрашивает Серафима Тихоновна.
– Сказал, что дам ответ через несколько дней. Не знаю, что и делать.
– Да вы не расстраивайтесь, – говорит Муленко. – На Зеленом Яру найдете квартиру гораздо лучше. Это не намного дальше, чем вы смотрели.
За обедом Лена удивлена и обрадована: готовят сытно и вкусно – нет надобности стряпать в кухне наших неприветливых и чем-то неприятных хозяев. После обеда Сабуров и я идем в сквер, и это уже вызывает во мне досаду. Спрашиваю:
– А где мы будем обсуждать такие вопросы зимой?
– Я надеюсь, что к зиме получим помещение. Беловол подыскал было, да сорвалось. Открывается, если уже не открылась, проектная организация – филиал киевского института. Придется еще потерпеть.
Если рассказать кратко суть дела, Сабуров все выспросит, и рассказываю со всеми подробностями.
– Я так и думал. Неужели сорвется и правобережный вариант? Знаете что? Подготовьте заранее письмо Головко.
– Григорий Георгиевич, не надо заранее.
– Не сбудется?
– Не сбудется.
– Ну хорошо, подождем.
– А у вас есть какие-нибудь новости?
– Есть. Одна – хорошая, другая – очень неприятная. С какой начать?
– С какой хотите.
Хорошая новость заключалась в том, что на днях из Баку должен приехать Евстафьев. Сабуров рассказывает: знает его по работе – он работал в архитектурно-планировочном управлении города, значит, имеет опыт в этом деле, поднаторел в экспертизе проектов, – для нас это ценно, и еще преподавал на архитектурном факультете, значит – опытный архитектор. Согласились приехать Мельников, старый друг и соученик Сабурова по институту, и Кривобоков с женой.
Неприятная новость – театр будут восстанавливать. Дают деньги на восстановление, а не на строительство нового.
– Но ведь можно объяснить и попросить.
– Не будут просить. Я говорил с Беловолом. Кстати, он тоже не знал об этом, огорчился, и вот что он выяснил. Еще до нашего приезда был запрос – что в первую очередь требует восстановления. В список включили и театр. А раз сами просили, пересматривать они не будут.
– Придется обратиться к Головко и по этому вопросу.
– Обратиться можно. Но, знаете, что меня смущает? Вот подымет Головко сразу два вопроса: о правобережном варианте и о театре. Не получится ли так, что, положительно решив вопрос о театре, легче будет отказать в разработке правобережного варианта. А значение этих вопросов несопоставимо. Надо ехать в Киев. Я ждал вашего возвращения, чтобы сразу же поехать.
Сабуров пошел в облисполком, а меня отправил подготовить письмо о театре. Вскоре он вернулся с командировкой.
– По какому вопросу командировка? – повторил он мой вопрос. – Насчет театра. Васильев подписал и спросил: Не собираюсь ли я поставить вопрос и о правобережном варианте? Не скрыл, что буду говорить и об этом.
– Григорий Георгиевич, не дать ли телеграмму Головко? Ведь его можно и не застать.
– Рискну. Ну, подожду немного. Надолго он не уедет, отпусков-то нет.
Перед отъездом Сабуров сообщил, что снял для Евстафьева комнату, в которой я жил, и попросил, если Евстафьев приедет, отрекомендовать его хозяевам.
В Киеве Сабуров пробыл от поезда до поезда.
– Представьте, – рассказывал он мне, – Головко отложил вопрос о театре до решения вопроса о правобережном варианте. «Так будет надежней. А вы как считаете?» – спросил он меня, и я с ним согласился.
О правобережном варианте Головко вопрос поднял, и Сабуров поинтересовался – как на это реагировали. Сказали, что вопрос серьезный, его надо обсудить. Тогда Головко направил письмо в Совет Министров Украины. Сабуров спросил – есть ли надежда на положительное решение. Головко признался: он не чувствует, чтобы наши вопросы там кого-нибудь волновали.
– Знаете, Павел Андреевич, я начинаю терять веру в то, что наша работа имеет смысл.
– Не расстраивайтесь, Григорий Георгиевич. Вспомните, что сказал Орлов.
– Да я помню! Но такая уж пошла селяви, что дальше ехать некуда.
Письмо от Марии Михайловны: она очень устала, хочет оставить Останковых и переехать ко мне. Я не принимал решения не писать ей, но писать больше не мог. Порой думал: может быть, написать один раз, чтобы прекратить переписку? Но чувствовал: не прекратятся ее письма, наоборот – посыплются упреки. А, может быть, и шантаж? Но шантажировать меня, кажется, нечем. Так и не написал. Какое-то время письма от нее приходили, потом прекратились.