– Мы встретили моих соучениц, и Виктор Семенович надо мною подтрунивал. Вот и запомнилось. А вы его помните?
– Виктора? Еще гимназистиком. Они с Андрюшей дружили, и Витя часто у нас бывал. А мы с Андрюшей стали большими приятелями уже взрослыми. Какие у него цветы были в садике! Поражала всех букетами, которые приносила. Такой маленький садик, и столько цветов!.. Почему-то вспомнилось... Сидели с Андрюшей в садике, я ему рассказывала какой-то анекдот, а ты навострил уши. Я замолчала, а Андрюша сказал: «Да пусть слушает». А ты смутился и убежал. Не помнишь?
– Я, кажется, и ваш анекдот помню.
– Да как ты мог запомнить? Ты же удрал!
– А я слышал начало анекдота. А вечером у нас были гости – Арьевы, Калашников и еще кто-то... А! Ленина подруга, Вера Лапина.
– Она жива?
– Жива. В Харькове, никуда не уезжала.
– Ты ее видел?
– Нет.
– Ну, продолжай.
– За столом, на веранде папа и рассказал анекдот с этим началом. Вообще, он очень редко рассказывал анекдоты.
– А я вот не помню. Ни одного анекдота не помню, а когда-то их любила.
– Так они вспоминаются при случае.
– У меня совсем не вспоминаются. Даже интересно, что за анекдот я тогда рассказала.
– Нэпман с сынишкой – в зоопарке. Сынишка увидал верблюда и закричал: «Папа, папа, смотри, что большевики с лошадью сделали!»
Александра Николаевна вяло рассмеялась и стала расспрашивать подробности об отце, Оле, их сестрах и зятьях, о Гарике, Калашникове... хотелось спросить, знала ли она Марию Михайловну. Но как спросить? Сказать – Мария Михайловна – неудобно, сказать мама – очень не хотелось. Все-таки спросил:
– А маму мою вы знали?
– Видела несколько раз. – Больше ничего не добавила и ничего не спросила.
Хотелось спросить о Федоре Павловиче, но я колебался. Не спрошу – упущу, пожалуй, единственную возможность: если кто-нибудь знал, то, конечно, знает и Александра Николаевна. А спросить – разбередить еще и эту рану. Но ведь прошло... сорок пять минус семь... тридцать восемь лет! Рана должна была давно зарубцеваться. И я решился.
– Александра Николаевна, вы не знаете, отчего застрелился Федор Павлович? – Спросил, и замерло сердце.
– Федя?.. Ты никогда не видел моего мужа?
– Нет, не видел.
– Он напоминал Федю... Не так внешностью, и даже не характером... Манерами и еще чем-то неуловимым, не могу даже объяснить, чем... Оля это понимала, он и ей напоминал Федю... А тебе не говорили? Ах, да, ты же был ребенком.
– В сорок первом мне было двадцать восемь лет.
– Ну, тогда уже ты об этом не думал. У тебя были свои заботы.
– Но вот сейчас же спросил у вас.
– Вспомнил, потому что со мной встретился... Из оставшихся в живых об этом знают только Яновичи. Не знаю, скажут ли они тебе и теперь.
– А вы?
– Зачем теперь скрывать? Скажу. Но надеюсь на твою скромность.
– Даже Яновичам не признаваться?
– Смотри сам... По обстоятельствам... При случае...
Федор Павлович был эсер – об этом она знала от него. И входил в группу боевиков – об этом она догадывалась.
– А наверняка не знали?
– Нет. Мы условились: я ни о чем не буду спрашивать.
Александра Николаевна разделяла его взгляды и была готова вступить в партию.
– А как же иначе? Я сказала ему: у нас должна быть одна судьба, и он с этим согласился.
Родители, конечно, ничего не знали, но его уже арестовывали, и они опасались, как бы он не оказался замешанным в революционной деятельности. Ефросиния Кирилловна переживала. Павел Тимофеевич к старшему сыну относился с уважением, но иногда говорил ему: «Смотри, доиграешься!» или «Эй, не сносить тебе головы!» А это еще больше волновало мать. И меня. А Федя говорил им, что арестовали его по ошибке. Ведь выпустили. Сейчас хватают кого попало. По малейшему подозрению. Родители радовались нашей свадьбе – надеялись, что женитьба его остепенит. Павел Тимофеевич даже говорил со мной об этом. А перед свадьбой... Федю брали, он отстреливался, а потом и сам застрелился. Наверное, его все равно повесили бы.
– В гостинице брали? В Валуйках?
– Брали на станции. Это так Огурцовы говорили – в гостинице. Самоубийство на станции – уж очень неправдоподобно. И не в Валуйках, а недалеко от Белгорода... Об этом случае потом докатились слухи... – Александра Николаевна открыла коробочку с самосадом и нарезанной газетой. – Давай покурим. Ты давно куришь?
– С тех пор, как выгнали из института.
– Так и начинают курить – когда стрясется несчастье. А то и пить.
– Скоро кончится война. Какая нас ждет жизнь – судить не берусь. Но, наверное, снова будут отпуска и свободный проезд. Можно и в Харьков будет поехать.