Как-то застала у него женщину, примерно моего возраста, – говорит Саша. – Она сразу ушла, а Виктор говорит мне: «При немцах мы с Гариком выходили ее маленькую внучку. Двустороннее воспаление легких».
– У нас никто не курит, – говорит Оля, – и в куреве мы не разбираемся. Яша курит самосад и папиросы. Не знаю, где он их раздобыл, а может быть, на базаре попались. Положила на тумбочку папиросы, а Виктор говорит: «Уже и папиросы появились… Жизнь понемногу налаживается. И слава Богу!» И стал о тебе спрашивать.
– Завтра его проведаю.
– Не надо, – сказала Саша.
– Не надо, – подтвердила Оля. – Он уже очень плох.
– Ему вводят обезболивающее. Наркотики, – сказала Саша. – Он или спит или в забытье. Я постояла, постояла и ушла.
– И ничего не ест. Только пьет, – сказала Оля. – Мы оставили свой адрес и телефоны соседей Арьевых.
Обычная крестьянская хата под соломенной крышей с русской печью, маленькими окошками, наружными ставнями с традиционными украинскими рисунками – стилизованными цветами. Двор с почти пустыми постройками, летняя печь под навесом, собака в конуре, кошка, куры с петухом. За двором – маленький сад со старыми фруктовыми деревьями, малиной и смородиной, за ним – длинный огород, опускающийся к реке, на большей части которого колосилась рожь. Река Выр оказалась довольно широкой и полноводной. На другом, правом берегу – село Прируб, и над ним, – редкий случай, – возвышалась церковь с крестами. У обоих берегов – стаи уток и изредка – гусей.
Виден железнодорожный мост через реку на линии Ворожба – Курск и за ним – лес. Здесь жили Федор Мартинович – маленький сутулящийся молчаливый старичок с седой бородкой и пытливыми глазами, и мачеха Лены. Ее не помню – видел один раз. Здесь была сейчас и Евдокия Федоровна – Дуся, приехавшая или пришедшая из Недригайлова проведать стариков и встретить нас. Ночевали в хате, старик спал на лежанке. Потом он привел из колхоза лошадь, запряженную в подводу с наклонными бортами и сеном, уложили вещи и отправились: Федор Мартинович, Дуся, Лена и я. Путь – пятьдесят километров, я хотел посадить Лену на повозку, но Федор Мартинович сказал:
– Хай iде пiшки – легше рожатиме.
Перешли железную дорогу Ворожба-Харьков. Видны среди поля нагороженные стеллажи с серыми кирпичами и печь для обжига. Углубились в лес и шли в нем, не встречая ни полей, ни жилья. Ночевали в пустой сторожке. На другой день вышли из леса к раскинувшемуся в долине селу Терны и полями пришли в маленький городок Недригайлов на реке Суле и на грунтовой профилированной дороге из Ромен в Сумы. По деревянному мосту перешли Сулу, перешли шлях и городок и остановились у дальнего одноэтажного кирпичного дома. Здесь жила Мария Федоровна с двумя мальчиками и матерью мужа. Муж, ветеринарный врач, как и у Тины Федоровны, пропал без вести на войне. Мария Федоровна преподавала математику в старших классах и, судя по разговорам, подрабатывала вместе с детьми, как и многие другие в этом городе, не то разведением, не то сбором дубового шелкопряда. Плантация дубов была недалеко от дома. Евдокия Федоровна была учительницей в начальной школе недалеко от Недригайлова.
К Тине Федоровне шли по шляху в сторону Сум, а с кем или сами – не помню. Должно быть, с Федором Мартиновичем: всего десять километров, но нести вещи было не трудно. Может быть, и Дуся шла с нами. Село Ольшана – на той же Суле и вдоль того же шляха. За Сулой – лес. Уезжал так: дождался на шляху машину, влез в кузов к другим пассажирам и через несколько часов был в Сумах. Уютный зеленый городок, старинные церкви и здания. В центре – парк на берегу Псела. На вокзал шел по главной улице и видел аистов на крыше двухэтажного дома.
На Сирохинской никого не застал – квартира заперта. Было воскресенье. Что же случилось? Поехать к Арьевым? На Садовую? Пока я колебался, на соседнее крыльцо вышла Варвара Ивановна, сказала, что все поехали на похороны доктора Калашникова, и пригласила меня к себе.
– Они недавно уехали, значит, вернутся не скоро.
– Откуда хоронят, не знаете?
– Из больницы.
Оставил у нее вещи. Ехал трамваем, потом долго в толпе ждал автобус. Наконец, пришел автобус, но я в него не попал. Подождал еще, людей все больше, автобуса не видать. Долго шел пешком. На Качановке меня окликнули: Оля, Володя, Саша, Зина, Яша и Лена возвращались с похорон.
С тех пор как вернулся из эвакуации, волнуюсь, когда иду в наш институт, и чем ближе подхожу, тем больше волнуюсь. Судьба соучеников? Да, конечно. Но чувствую, не только из-за этого. А из-за чего еще? Институт уже близок, волнение нарастает, и рассуждать я не способен.