— Индюшка! — в сердцах воскликнул Сережа, помрачнел и ушел в свою спальню, потом вышел оттуда и подошел ко мне. — Да не надо расстраиваться! — сказал он. — Если бы все огорчения и неприятности были только такие, какая была бы прекрасная жизнь!
Изъян сказал мне, что в Харькове открылся УФТИ — Украинский физико-технический институт, что там работают над разложением атомного ядра, и я услышал ничего не говорящую мне фамилию руководителя этой работы. Изъян пытался объяснить мне суть проблемы, говорил, что над ней усиленно работают знаменитые физики в Англии, Германии, Дании и других странах.
— Откуда ты это знаешь?
— В этой группе работает мой двоюродный брат.
Изъян пытался заинтересовать этой работой и меня, познакомил с двоюродным братом, который тоже что-то рассказывал, но гораздо толковее Изъяна, я стал понимать значение этой работы и то, что для кого-то она может быть исключительно захватывающей, но меня она не увлекла. Я высказал предположение о возможности использования этого открытия в военных целях.
— Ну что ты! — ответил Изъян. — Говорить об этом — делить шкуру неубитого медведя.
Зимой была практика. Изъяна, Пексу и меня направили на ХЭМЗ — электромеханический завод. До войны этот завод находился в Риге, когда немцы занимали Прибалтику его эвакуировали в Харьков, и среди его рабочих и другого персонала мы встречали латышей. Завод нас удивил чистотой и относительной тишиной, если не считать периодического громыхания портальных кранов. Практика была ознакомительной, но длилась долго. Из техникума ни разу никто не пришел, на заводе нами никто не интересовался, мы были предоставлены самим себе. Обошли завод, иногда спрашивая кого придется, разобрались в характере и последовательности производственных операций, обошли второй раз, интересуясь применяемыми материалами, и не знали, что нам дальше делать. Изъяна это устраивало: он приносил литературу по физике, забивался в какой-нибудь уголок, читал ее и конспектировал, предлагал литературу и нам. В одном цеху работали огромные карусельные станки и наряду с ними — обычные токарные, на которых мы немного поработали в мастерских профшколы. Мы с Пексой обратились к начальнику цеха с предложением поработать на этих станках. Узнав, что мы практиканты, на заводе временно и никакого стажа такой работы не имеем, он сказал, что нет смысла брать нас на работу. Обратились к начальнику другого цеха, обратились к нему потому, что он показался нам симпатичным человеком, представились — кто мы такие и спросили — не может ли он нам дать какую-нибудь работу. Он удивился такой нашей практике, помолчал и сказал, что может поставить нас на обмотку статоров. Цех — обмоточный, и другой работы у него нет. Мы растерялись: на обмотке работали только женщины.
— Так засмеют же! — воскликнул Пекса.
А вот вы уже и испугались. Тут же, в кабинетике начальника, мы посоветовались и решили, чем околачиваться без дела, лучше пойти хоть на такую работу. Нас оформили, выдали хлебные и продуктовые карточки, прикрепили к столовой, и мы старались работать как следует.
На обмотке работали по двое, и нас поставили за один статор.
— Мальчики, вы хоть юбки оденьте, — сказала женщина с соседнего статора.
— Мы бы и рады одеть, так нет материи на юбки, — ответил я. — Вот заработаем талоны, тогда и наденем.
— Тут заработаешь талоны, как же! — сказала ее напарница. — Придется вам штаны перешивать.
— А вы дайте нам свои юбки, мы не откажемся, — сказал Пекса.
Соседки насмеялись, подошли к нам и стали показывать приемы работы.
Завод находился на восточной окраине, за ним — лишь Кирило-Мефодиевское кладбище, уже без церкви. Пекса жил на Лысой горе — северо-западной окраине, ездить ему приходилось через весь город, но на работу мы не опаздывали. На проходной вставляли в автомат картонный табель, и автомат отбивал на нем время прихода.
— Пекса, ты сегодня на работу не опоздал? — подходя к нам и улыбаясь, спрашивает мастер. Пекса отрывается от работы и молча протягивает картонный табель.
— Да это я так... Лучше так руку держать, — говорит он мне и показывает, как держать руку.
Работали посменно, кажется, — и в третью смену: помню ночной, хорошо освещенный завод. Работа была ручной и монотонной. Я еще приноравливался, а Пекса вполне освоился и время от времени на меня покрикивал. Очень скоро мы стали выполнять норму, потом — перевыполнять, потом обогнали всех и стали ударниками. И вот, в утреннюю смену мастер сказал нам, что должен приехать корреспондент из какой-то газеты и будет брать у нас интервью. Мы испугались: не хватало нам еще позора на весь свет! Удрали, решили спрятаться и не показываться до конца смены, потом передумали, пошли к начальнику цеха и стали ждать, когда он освободится, — Что-то случилось? — спросил он, глядя на нас, после того, как освободился.