— Господь с тобой! — Папа садится на мою постель, крестит меня, потом тихо гладит по щеке, я прижимаюсь щекой к его руке и засыпаю.
Когда Лиза меня разбудила, вскочил и почувствовал себя плохо. Снова лег.
— Ты заснул или тебе плохо? — слышу папин голос.
— Задремал. Нездоровье прошло, и я встаю. С этого дня я «умерил свой пыл».
5.
Уже не вспомню, — этим летом или прошлым, — пришли двое мужчин, пожилой и молодой, назвались братьями Гореловыми из Клочков, — родины Петра Трифоновича, – и говорят, что они наши родственники. Никто их раньше не видел и ничего о них не слышал. Расспросили и общими усилиями установили: троюродные братья папы и его сестер. Поселили их в сарае на раскладушках, кормили и при участии Феди, Хрисанфа и знакомых старались найти им работу. Братья выглядели растерянными, если не сказать — потерянными, старались не сидеть без дела: носили воду, пололи, рыхлили землю и поливали то ли еще сад, то ли уже огородики, кололи дрова и топили печь в летней кухне, подметали двор и улицу, ходили с Сережей на базар, часто спрашивали — не нужно ли еще что-нибудь сделать, а когда делать было нечего, сидели рядом на длинной скамейке возле погреба и охотно разговаривали с кем придется — с папой, Лизой, бабусей, Сережей. Слышал, как папа рассказывал им как найти баню и спрашивал — есть ли у них деньги. Слышал, как они навязывали Лизе кусок желтого сала, и она их уговаривала, чтобы они оставили себе на черный день, и Сережа вдруг тихо сказал мне:
— Куда уж черней!
Я находился под впечатлением недавно прочитанных «Плодов просвещения» Толстого и, когда ловил на себе любопытные взгляды судьбой занесенных к нам братьев, вышвырнутых из привычной крестьянской жизни, думал, что наша жизнь кажется им неестественной, какой-то фальшивой, старался их избегать и видел, что и Галя как будто их сторонится. Но вот она сидит с ними на скамье, дает младшему — Трифону – записку к кому-то, втолковывает куда и как надо ехать, и на другой день Трифона у нас нет: он принят на строительство тракторного завода и получил койку в бараке. Проходит немного времени — нет и старшего, Федора: он работает дворником, даже получил дворницкую в полуподвале, и скоро я услышал, что к нему приехали жена и дети. До самой войны и Трифон, а чаще — Федор изредка наведываются к нам.
Возвращаюсь домой и вижу у крыльца большой медный самовар, который ставят для стирки, и какая-то девочка снимает трубу и подбрасывает щепки — древесного угля давно нет в продаже. Мы здороваемся, и девочка смотрит на меня во все глаза. Вижу на веранде девушку, роющуюся в вещах. К нам кто-то приехал с детьми, но кто? Из летней кухни меня окликает Лиза. Иду к ней и вижу, как в калитку входят папа и паренек с ведрами воды. На крыльцо выходит бабуся с еще одной девочкой. Ого! Из дверей летней кухни Лиза обращается к бабусе:
— Мамо, передайте Олею маленьку каструльку з довгою ручкою.
— Зараз, — отвечает бабуся и с девочкой скрывается в доме. В летней кухне вместе с Лизой возится пожилая симпатичная женщина. Только поздоровался — вошел Сережа, бросил портфель на пол, обнялся, поцеловался с этой женщиной, и, отстраняя ее от себя, сказал:
— Дай-ка взглянуть на тебя. Кто бы подумал, что встретимся при таких обстоятельствах. Женщина заплакала.
— Ну-ну, попадья! Слезами горю не поможешь. Жить-то как-то надо, вот дети растут. И я догадался, что это — подруга Лизы с юных лет, Юля из Дубовки.
— Да это я так, Сережа, — говорит Юля, вытирая слезы. — Эх, и ты тоже поддался. Но все равно узнала бы, если бы встретила.
После обеда, когда гости под командой Лизы дружно принялись за уборку, я сказал папе:
— Знаешь что? Давай переберемся в сарай — уступим веранду женщинам, как джентльмены.
— Я и сам хотел тебе это предложить. Как джентльмены, говоришь? А можно и просто по-человечески.
Когда мы рядом лежали на раскладушках, спросил папу — а где же муж Юли?
— Ее зовут Юлия Кирилловна. А мужа ее сослали в Архангельскую губернию.
— За что?
— Трудно ответить… Когда проводили коллективизацию и раскулачивание, церкви закрывали, а попов арестовывали.
— Да за что же?
— Не знаю. Может быть как возможных врагов. Я недавно узнал у Кропилиных, что арестовали отца Курилевского, и он умер в тюрьме.
— Папа, а Сережа назвал Юлию Кирилловну попадьей.
— Ну, так что?
— Да некрасиво как-то, Ну, это у них давняя история. Сережа был адвокатом, и Юлия Кирилловна называла его брехуном, а он ее — попадьей. Да-а... Приехали из Клочков, теперь вот из Дубков. Взбаламутилась жизнь и понесла людей. Как в гражданскую.