— Пусть полежат, время еще есть. А то опять подбросят чужие проекты — тяни за них.
— И правильно, — говорит Рубан. — Пусть за такие же деньги натирают мозоли на своем мягком месте. Дураков нет.
По дороге в техникум Изъян говорит мне:
— Ты слышал? Байдученко сознательно задерживает выпуск проекта, и Рубан его поддерживает.
— Проект выйдет вовремя, можешь не сомневаться.
— Я и не сомневаюсь. Но ведь проект мог выйти досрочно. И вот индустриализация, лозунг — пятилетку в четыре года, и вдруг — такое отношение.
— А разве справедливо, что работающие и лучше, и хуже получают одинаково?
— От каждого по способностям, каждому по труду — это будет при социализме. А социализма у нас еще нет, мы его только строим. И потом: разве мы ради денег работаем? Немного больше, немного меньше — какая разница? Просто удивительно: ведь умные люди, хорошие специалисты и такое отношение! Ты понимаешь, как еще сильна буржуазная идеология?
Я не знаю кто из них прав. Логика как будто на стороне Изъяна, а мои симпатии — на стороне Байдученко.
Изъян и я с работой освоились быстро и редко задавали вопросы. Но работа была уж очень однообразной, стала неинтересной и скучной. Скрашивало общение с Байдученко и Рубаном. Оба старше нас на тринадцать лет, киевляне, соученики по политехническому институту, друзья, веселые и остроумные, а Байдученко еще и хороший рассказчик. Бывало так: Андрей Владимирович начнет рассказывать, развернется со стулом лицом к нам, положит локти на мой стол, за ним развернется Рубан, положит локти на стол Изъяна и подключается к разговорам... Вдруг заходит начальство. Байдученко делает зверское лицо и говорит «Изображайте работу», потом он и Рубан не спеша и не одновременно поворачиваются к своим столам.
Отец Байдученко был владельцем небольшой типографии, печатавшей визитные карточки, приглашения, бланки и прочую мелочь. Но все равно — буржуй. Однажды, когда решалась судьба Андрея Владимировича, его спросили:
— Кто твой отец?
— Типограф.
— А, топограф! Ну, это — свой брат.
Юнцом его призвали в армию и определили в варту — охрану гетмана Скоропадского.
— Служба была нетрудная: в опереточной форме стояли у входа в резиденцию. Насмотрелся на немцев, выезды, приемы. Наша охрана была не настоящая, а парадная, для отвода глаз, что ли, а может — для национального колорита, а настоящая охрана в глаза не бросалась. Потом эта служба в варте мне боком выходила, правда, тогда к этому относились не так свирепо, как теперь.
Когда гетман вместе с немцами бежал в Германию, Байдученко тоже бежал.
— Но не в Германию, а домой, и сначала скрывался. Страшное это дело — скрываться: из своей комнаты не выходи, к окну — не подойди, звонят в дверь, — мало ли кто, — прячься, а хуже всего — ночи: а ну как обыск? И сам извелся, и дома все извелись.
Когда в Киеве петлюровцев сменили красные, Байдученко перестал прятаться, его мобилизовали и отправили на фронт. Рубан при Скоропадском служил в какой-то русской части, его ранили под Киевом, он лежал дома, а когда поправился, — и его красные мобилизовали и тоже отправили на фронт.
Услышав, что я назвал Изю Колосовича Изъяном, Рубан переспросил:
— Как вы его назвали?
— Изъян.
— Это ваше полное имя? — обратился Рубан к Изъяну.
— Мое полное имя — Израиль.
— Было, — сказал я. — Но уже четвертый год как стало — Изъян. Они засмеялись.
— И вы терпите? — спросил Байдученко.
А что я могу сделать? Понемногу-понемногу, но и Рубан, а за ним и Байдученко стали называть Изю «Изъяном», добавляя сначала: «Если вы ничего не имеете против». Изъян против ничего не имел, а мне сказал:
— Из Изи я давно вырос, Израиль, по-моему, требует отчества, а до отчества я не дорос...
Изъян — так Изъян.
— Какая покорность судьбе! — не удержался я.
Байдученко и Рубан сели лицом к нам, и Байдученко спросил:
— А что, у вас в техникуме никаких заданий не дают или вы выезжаете на бригадном методе?
— Нет, мы сами делаем задания, — сказал я.
— Каждый из нас делает все сам, — уточнил Изъян.
— Когда же вы их делаете?
— После занятий, — сказал Изъян.
— В техникуме или дома, кому как удобней, — добавил я.
— А что? — спросил Изъян.
Они переглянулись.
— А вот что, — сказал Рубан. — Можете делать свои задания и здесь. Но только не афишируйте это и не в ущерб работе.