Если при выполнении заданий мы к ним обращались с вопросами, они охотно нас консультировали, но сами не напрашивались. А вскоре я с удивлением заметил, что Изъян занимается еще и физикой, и позавидовал его увлечению. Однажды Рубан сказал мне:
— Изъян выполняет задания дольше вас. Ему труднее заниматься?
— Труднее заниматься мне. А он все делает более тщательно и, наверное, хорошо обдумывает.
И тут же обозлился: какого черта я должен врать из-за Изъяна? В тот же день по дороге в техникум говорю Изъяну:
— Вот ты осуждаешь Рубана и Байдученко за их отношение к работе. А сам? Не только выполняешь учебные задания на работе, но еще и физикой занимаешься.
— А что ты хочешь? Ну, предположим — я все время буду только работать. А Рубан будет мои работы складывать и держать у себя неизвестно сколько. Объективно это — вредительство.
— Ты что, с ума сошел!? — закричал я и остановился.
— Не кричи! Я делюсь с тобой своими мыслями, а ты кричишь на меня. Пошли, чего стоишь?
— Изъян, подумай, что ты говоришь? Ведь они работают лучше всех и больше всех выпускают проектов. А ты их обвиняешь во вредительстве. Ну, мало ли что они иногда скажут...
— Не мог подобрать подходящее слово и сказал по-украински, — з пересердя. — Вспомнил как по-русски и добавил: — сгоряча.
— Не в том дело, что они что-то там сказали. Дело в том, что они работают не в полную силу – это же всем ясно. И это — дурной пример. А дурные примеры, извини за банальность, — заразительны. Вот в этом и вредительство. Теперь понял?
— Мысль твою понял, но согласиться с ней не могу. Не хватало еще, чтобы ты это где-нибудь ляпнул.
— Об этом можешь не беспокоиться. Я сказал только тебе. Ты не согласен со мной? Опровергай.
Я готов опровергать, но нас догнали соученики, и мы заговорили о чем-то другом.
7.
Этой осенью Лиза, Сережа и я поехали на Благбаз, — так уже давно называли Благовещенский базар, — а оттуда они вернулись на трамвае, а я — на подводе с картошкой. Картошки было так много, что рассыпали ее сушить по частям. У Сережи было заметно хорошее настроение, и за обедом он сказал:
— Картошки хватит до нового урожая, кролики есть — год как-нибудь проживем.
— Все надоедает, если часто есть, — сказала Лиза, а вот картошка, сколько не ешь, не надоедает.
— I хлiб, — сказала бабуся.
— За хлiб я вже й не кажу, тiльки його мало.
Той же осенью, но позднее, а может быть и зимой, из Ленинграда в Харьков переехали Евгения Николаевна Торонько с мужем. Близилось окончание строительства тракторного завода, и Василий Гаврилович занял на нем большой пост, не помню какой, но не удивлюсь, если даже и главного инженера. Днем — на работе, вечером — в техникуме, в выходные — много дел, не всегда и вырвешься погулять с друзьями, и я давно не был у Кропилиных, Торонько все еще не видел, да и не скучал по ним. Но однажды папа сказал, что Торонько получили квартиру и, страхуясь от уплотнения, просят, чтобы я у них прописался и ночевал. Мне не хотелось, к тому же стало досадно: вспомнили, когда понадобился. Юровские и Галя, как всегда, когда речь шла об интересах Аржанковых или Кропилиных, помалкивали, а папа сказал:
— Если можешь помочь людям — надо помочь.
Эта фраза, похожая на афоризм, произвела на меня сильное впечатление, а тут еще и бабуся поддержала папу, и я согласился.
В то время в Харькове надстраивали много домов, иногда несколько соседних одно– и двухэтажных объединяли в один большой. В таком угловом трехэтажном доме, одно крыло которого выходило на улицу Дзержинского, Торонько получили трехкомнатную квартиру. Они жили вдвоем, если не считать приходящей домработницы. И снова у них, как в Сулине: очень чисто, очень тихо и очень скучно, но условия для занятий не сравнишь с домашними: вечно у нас — толчея и шум. Вот бы Изъяну воспользоваться такими условиями! Они жили в небольшой комнате вчетвером — отец, мать, старшая сестра-студентка, в этой же комнате и стряпали. Но меня предупредили: никого не приглашать. Скуку скрадывала хорошая библиотека — зачитывался допоздна и впервые познакомился с Метерлинком и Оскаром Уайльдом, был поражен его «Трактатом в защиту лжи», и его парадокс — знаменитые лондонские туманы возникли оттого, что их выдумали писатели, – пополнил мыслью о том, что и знаменитые петербургские белые ночи возникли по той же причине. Василия Гавриловича видел лишь мельком и, кроме того, что он небольшого роста, в сером костюме и сам какой-то серый и замкнутый, ничего не запомнил, а со своей тетей не знал о чем говорить и в этом доме поневоле вел замкнутый образ жизни.