— Смирился?
— А что делать? Нельзя же с ними не считаться.
В техникуме, услышав мою информацию, Пекса сказал:
— Плохо дело. Нет, совет, конечно, правильный, могли бы и сами допереть. Но я-то не в ВЭО, а ты — не в моем ведомстве. Значит, и писать отдельно и ехать отдельно... Но я все равно поеду. А ты?
— Поеду. Но давай подумаем: что можно сделать, чтобы поехать вместе?
Сколько мы ни думали, с кем только ни советовались, ничего придумать не смогли. Не писать же в ВСНХ или Совнарком! Больше им делать нечего, как переписываться с нами. Из Таджикистана и то не отвечают.
Отец попросил, чтобы я показал ему мое письмо в ВЭО, а прочитав, сказал:
— Ты просишь направить на любую стройку. Можешь угодить туда, куда Макар телят не гонял, не рад будешь, что напросился. Ты сначала запроси — есть ли возможность поехать на стройку и если есть, то куда, получишь ответ — можно будет выбирать.
— А что мы знаем об этих стройках, чтобы можно было выбирать? — спросил Сережа.
— Условия, я думаю, везде одинаковые, — ответил отец. — Но хоть климат можно будет выбрать.
Никакого климата я не страшился. Но понимал, что все эти хлопоты и волнения могут оказаться напрасными, если свидетельства об окончании техникума направят по месту назначения, и сказал об этом.
— Напрасно ты так считаешь, — сказал Сережа. — Напросишься на стройку — туда и направят твое свидетельство.
— Тем более надо сначала послать запрос, — сказал отец. Запрос, так запрос. Послал запрос.
14.
Наш выпуск, как сказал Изъян, — немножко ускоренный: зачеты — в апреле. Великовозрастные из нашей бригады попросили меня позаниматься вместе с ними.
— А чего вам бояться? Ведь бригадный метод.
— Ну, все-таки...
— Да неохота все время прятаться за чужие спины.
— Та не завадить i дещо знати. Один из них приглашает к себе домой:
— Квартира большая, дома никого не будет и есть что пошамать. Условились собраться вечером и заниматься всю ночь.
— Утром вы куда? — спросила Лиза. — По домам или в техникум?
— Я — домой.
Она попросила на обратном пути получить хлеб, дала карточки и 22 копейки. В одной из комнат вдоль окон сдвинуты в линию столы и расставлены стулья. Пришли великовозрастные и из других бригад. Уселись, я взялся, было, за конспект, но хозяин дома предложил сначала сыграть в карты. Предложение охотно приняли. Об игре в двадцать одно я только слышал, и мне объясняют несложные правила. Кончили играть утром, у меня кроме 22 копеек еще и 22 рубля и логарифмическая линейка хозяина дома — расплатиться не хватало денег.
— Это твоя логарифмическая линейка? — спросил отец.
— Моя.
— Где ты ее взял? Я все время ищу — хотел тебе купить. Я не решился признаться, что выиграл в карты, и впервые соврал:
— Купил по случаю у соученика.
— Сколько заплатил?
Когда у кого-либо появлялась линейка, все интересовались — где достал и сколько заплатил. Я знал ее стоимость, и пришлось мне взять эти деньги у отца: ему хотелось сделать мне такой подарок.
Получил ответ на письмо в ВЭО. Предлагают работу на одной из строек Урала с уточнением назначения в Свердловске. За направлением явиться в Москву, в ВЭО. Пекса получил назначение на строительство завода синтетического каучука в городе Ефремове.
В коридоре, стоя в очереди, радостно галдели: получали под расписку свидетельства об окончании техникума.
Почки на деревьях раскрываются обычно вслед за майскими праздниками, в лучшем случае — накануне. Весна 32 года — ранняя и дружная: во второй половине апреля деревья в листве, теплынь, без пальто ходят почти все, а не только мы. В двадцатых числах в новом клубе на Чернышевской — выпускной вечер. Большой театральный зал полон. Огромное удовольствие от выступления в концерте Литвиненко-Вольгемут и Паторжинского. Долго их не отпускаем, и вечер кончился очень поздно — трамваи уже не ходили и еще не пошли. Пешком провожали девушек младших курсов на поселок тракторного завода. Оттуда уже трамваем, и Токочка — на вокзал, к первому пригородному поезду.
Когда я и думать забыл о драгоценностях Торонько, вот тут-то ГПУ и занялось мною. Как это произошло, где был первый разговор (его и допросом не назовешь) — не помню, только не в ГПУ. Недавно, допуская возможность такого поворота событий, я определил свою позицию — ничего не знаю, решил твердо ее придерживаться, был уверен, что ничего они от меня не добьются, и теперь испытывал больше любопытство, чем волнение. Характер разговора удивил: вежливый, мягкий и, более того, доверительный, как если бы я был их единомышленником.