- Да, да, наш папа рядом с Богом, - торопливо подтвердила Констанция. У него все хорошо. Когда-нибудь и мы с тобой встретимся с ним там, на небесах. Сейчас Мари-Мадлен прочитает тебе об этом.
Мальчик неожиданно успокоился.
- А про ад она мне тоже прочитает? Констанция покачала головой.
- Нет, Мишель, в аду находятся только дурные люди, - она даже нашла в себе силы улыбнуться и потрепать сына по щеке, - и такие, которые в детстве не хотели ложиться спать.
Мишель окончательно позабыл о своих печалях и лукаво улыбнулся.
- Мама, но ведь это не самый страшный грех?..
- Но все-таки грех. И если ты не будешь слушаться маму, то господь тебя накажет.
- А как накажет, как?
- Об этом тебе еще рано знать.
- Ну мама, я хочу, чтобы Мари-Мадлен прочитала что-нибудь страшное.
- Зачем?
- После этого мне снятся всякие интересные сны. Констанция еще раз погладила сына по голове.
- Глупышка. После этого ты долго не можешь заснуть. А ночью даже иногда просыпаешься.
- Мама, ну пожалуйста.
Переменчивость детской натуры снова дала о себе знать, и у Мишеля на глазах появились слезы.
- Вот если бы мой папа был жив, он бы обязательно разрешил.
Против этого аргумента Констанция не могла возражать и поэтому немедленно согласилась.
- Ну хорошо. Мари-Мадлен прочитает тебе про ад, но только совсем немного. К тому же, мы прочли с тобой молитву на ночь, а потому просто закрывай глаза и слушай. Мне сейчас нужно спуститься вниз, а потом я опять приду к тебе. - Даже если я засну?
- Даже если ты заснешь, - успокоила сына Констанция.
Когда она спустилась вниз, в комнату для гостей, Жан Кристоф подчевал офицера серых мушкетеров. Разумеется, офицеру королевской гвардии при исполнении служебных обязанностей не очень-то разрешалось увлекаться спиртным, однако этот февральский вечер был действительно прохладным, и гвардеец, которому, наверняка предстояло еще провести много времени на воздухе, не отказывался от угощения.
При появлении в комнате графини де Бодуэн офицер отставил в сторону небольшой серебряный кубок с недопитой наливкой, поднялся со стула и, сняв шляпу, почтительно приветствовал Констанцию низким поклоном.
- Я имею честь разговаривать с ее светлостью графиней Констанцией де Бодуэн? - спросил гвардеец, выпрямляя спину.
- Да, это я.
Гвардеец достал из обшлага маленький конверт с сургучевой печатью и протянул его Констанции.
- Имею честь вручить вам послание от ее величества королевы Марии-Антуанетты, - по-военному строго сказал офицер, протягивая Констанции письмо. - Прошу вашего разрешения удалиться.
Графиня де Бодуэн с достоинством приняла послание и едва заметным кивком головы удовлетворила просьбу офицера мушкетеров. Тот еще раз низко поклонился, щелкнул каблуками и, сопровождаемый семенившим за ним Жаном-Кристофром, направился к выходу из дома.
Констанция тут же сломала отмеченную личной печатью королевы сургучовую бляху на конверте и распечатала письмо. Это было, действительно, приглашение на аудиенцию к Марии-Антуанетте, назначенную на ближайшее воскресенье в Версальском дворце. Однако подписано было приглашение герцогиней д'АйенНоайль, первой фрейлиной ее величества. Собственно, ничего удивительного в этом не было, потому что, кто иной, как не герцогиня, должен был заниматься вопросами подобного рода. В общем, Констанция вполне справедливо не придала этому никакого значения и с удовлетворенной улыбкой сунула письмо за корсаж платья.
Выходя из комнаты для гостей, она столкнулась с привратником, который по-прежнему выглядел испуганным.
- Госпожа, я надеюсь, что вы получили хорошие вести? - с надеждой в голосе произнес он.
Широкая улыбка на лице Констанции говорила обо всем лучше всяких слов. Только после этого Жан-Кристоф успокоился. Заметив, что хозяйка немного задержалась рядом с ним, он принял это как знак благосклонного внимания и, даже не спрашивая разрешения, принялся тараторить:
- А уж я-то испугался. Ох, как испугался. Знаете, ваша милость, ведь мне прежде никогда не приходилось сталкиваться с королевскими гвардейцами. В том доме, где я раньше служил, появлялись только ростовщики и заимодавцы. А если бы пришел офицер королевской гвардии или того хуже - судебный пристав, моим прежним хозяевам уж наверняка бы не поздоровилось. По правде говоря, я даже не знаю, чем они там занимались, но уж наверняка какими-нибудь темными делишками. Их бы давно было пора посадить в Бастилию. Сами-то ходили в тряпье и обносках, а дома на золотой посуде обедали. Ну конечно, мое дело маленькое. А только не хочу я больше служить у таких хозяев. Слава Богу, что вы меня к себе забрали, ваша милость. Ох, если бы вы знали, как я вам благодарен. Ведь если бы тех моих хозяев в тюрьму посадили, так и мне было бы от суда не отвертеться.
Констанция милостиво положила руку на плечо бедного старика.
- Успокойся, Жан-Кристоф. Тебе больше ничего не угрожает. В моем доме ты можешь чувствовать себя в безопасности. Во всяком случае, до тех пор, пока я жива.
Привратник по-собачьи преданно посмотрел на Констанцию и, схватив ее руку, принялся целовать.
- Благодарю вас, ваша милость, вы так добры ко мне.
Неизвестно, сколько еще он мог бы выражать свою благодарность, однако в этот момент снова раздался стук в дверь, еще более настойчивый и громкий.
Привратник, который, казалось, только-только начал приходить в себя, снова обмер. Лицо его побледнело так, словно за дверью, на улице, стояла сама смерть.
- Что же это такое, госпожа? - пробормотал он. - Ведь вечер уже... Ведь вы никого не приглашали к себе сегодня, верно?
Волнение Жана-Кристофа передалось и Констанции. Дыхание ее участилось, грудь стала вздыматься все выше и выше. Ничего не ответив на вопрос привратника, она махнула рукой.
- Узнай, кто там.
Жан-Кристоф, едва слышно бормоча что-то, поковылял к двери. Констанция осталась стоять в освещенном неровным светом свечей длинном узком коридоре.
На сей раз на пороге показался маленький человечек в не очень новом, но целом и чистом, камзоле. На голове его была шляпа такого же фасона, какой носил привратник самой Констанции де Бодуэн.
Судя по всему, это был чей-то слуга. Констанция успела заметить, что несмотря на стоявшую на улице зябкую прохладу и отсутствие на позднем госте плаща, он совсем не выглядел замерзшим. Причина этого стала понятна Констанции, как только человечек заговорил. Голос у него был немного возбужденный, а широкие размашистые жесты выдавали в нем уроженца Гасконии.