Но руки были связаны ремнем, и он болтался как всеми забытая кукла, перекинутый через седло. Лошадь, не чувствуя властной руки хозяина, уже еле плелась, то и дело наклоняла голову и щипала сочную осеннюю траву. В такие минуты Филиппу казалось, что время остановилось и в мире не осталось ни единого живого человека. Лишь только он один, как вечный скиталец трясется, переброшенный через седло под вечерним небом.
Отчаяние охватило его. Его мысли вновь обратились к Констанции.»Виктор говорил о предстоящей свадьбе, — и вновь злость переполнила душу Филиппа, но тут же нашлось и утешение, — Гильом Реньяр умер, значит до его похорон свадьбе не бывать. Когда в доме покойник, никто не отважится на веселье. Я вернусь за тобой!» — вновь пообещал Филипп.
Перед его глазами бежала стерня, мелькали копыта коня. Юноша уже не чувствовал собственного тела, боль притупилась, и душа юноши постепенно смирялась с унижением. Он жив, а это главное, значит, сможет отомстить Виктору за все — за смерть отца, за унижение.
Филипп напряг слух. Ему послышался далекий конский топот. Сам он в это время находился в ложбине между двух холмов и его трудно было заметить. Он собрал последние силы и громко крикнул, уже не задумываясь над тем, враг возле него или друг.
— Я здесь! — кричал Филипп. — Я здесь!
— Слава богу! — донеслось до его ушей, и Филипп попробовал повернуть голову.
Но в глазах у него сразу же потемнело, и последние силы покинули его…
Очнулся Филипп, лежа на спине под ночным небом, плотно застланным облаками. Над ним склонился его дядя Марсель Бланше.
— Ну вот, наконец-то ты и пришел в себя, Филипп. И вздумалось же тебе поехать одному!
Марсель снял со своего коня круглую деревянную фляжку, обтянутую кожей, дал Филиппу напиться вина. Живительная влага растеклась по жилам, и Филипп наконец-то поверил в то, что жив и почти спасен.Он попытался приподняться, но тут же глухо застонал.
Лежи, скоро мы поедем домой. Но согласись, Филипп, не стоило бы тебе представать в таком виде перед глазами матери.
Хорошо, я приведу себя в порядок.
— По-моему, у тебя ничего не сломано, — радостно сообщил Марсель.
Филипп наконец догадался пошевелить рукой. Пальцы слушались, правда с трудом, и каждое движение глухой болью отдавалось во всем теле.
Марсель смочил вином носовой платок и принялся промывать рану на лице племянника. Запекшаяся кровь смывалась с трудом, да и разрез был сделан острым кинжалом. Края тут же разошлись и по щеке снова потекла кровь.
— Осторожнее, Марсель, — попросил Филипп.
— Об осторожности нужно было думать раньше, — посоветовал дядя.
— Это они… — прошептал юноша.
— Конечно, — усмехнулся Марсель, — а кто же еще Реньяры. Но ты сам виноват, приятель, любовь опасная штука и часто взамен получаешь совсем не то, на что рассчитывал.
Только не читай мне нравоучений, — взмолился Филипп, садясь на землю, — я не выношу их, они хуже зубной боли.
Учить тебя уже поздно, ты все равно не сможешь выбросить из своей головы Констанцию, даже после всего того, что сотворили с тобой Реньяры. Я удивляюсь только одному — как они отпустили тебя живым.
Филипп проскрежетал зубами, это была как соль на раны.
— Он ответит мне за все!
— Ну вот, — вздохнул Марсель Бланше, — еще не хватало, чтобы ты укокошил ее кузена, и тогда люди Реньяров обязательно сожгут дом твоей матери, а меня и тебя повесят на дереве.
Лишь только сейчас Филипп осознал, какой опасности подвергает свою семью, претендуя на руку Констанции Реньяр. Ведь это в самом деле было чудом, что до сих пор никто из врагов не наведал его дом. Он, Филипп Абинье, преспокойно уезжал, оставляя двух безоружных женщин.
Но тут же Филипп вздохнул с облегчением: рядом с ним находился его дядя Марсель Бланше. Они все-таки вдвоем, и Реньярам не так-то легко будет овладеть ими.
— Ну что, ты уже можешь стоять? — поинтересовался Марсель.
Филипп поднялся на ноги и тут же чуть было не рухнул.
— Держись, — Марсель подставил ему руку, и юноша устоял.
Дядя подвел Филиппа к лошади и помог сесть в седло.
— Ну что ж, до дома ты можешь ехать как угодно, но лишь Этель завидит тебя, держись молодцом.