Девушка улыбнулась.
— Если честно, я ждала, что вы будете другим. Старше, мягче. А вы… совсем не как врач. Скорее как военный. Или… хищник. И вы не моргаете.
Константин не отреагировал. Только слушал.
— Непривычно. Даже немного пугающе.
— Вы боитесь? — спросил он спокойно.
— Немного, — призналась она. — Но не вас. Боюсь опять услышать, что уже ничего нельзя сделать. Что все — это конец. Алиса считает вас волшебником. Она расстроится.
Он чуть откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок.
— А вы?
— И я расстроюсь.
Он подался вперед, протянул руку. Не дотрагиваясь. Только предложив.
— Можно?
— Что? — переспросила она.
— Прикоснуться.
Он не добавил: «Если позволите». Впервые за долгие годы он не говорил дежурных фраз.
Лея выдохнула и медленно протянула ладонь.
— Конечно. Пожалуйста.
Легкое прикосновение. Всего лишь контакт кожи к коже. Он делал это тысячи раз. И каждый раз это было что-то безликое.
Но не сейчас.
Как только его пальцы легли на ее холодную хрупкую ладонь, все изменилось.
Будто кто-то сорвал с мира пелену и он впервые за столетия что-то почувствовал. Жжение. Тишина внутри него — ледяная, вечная — треснула. Он не просто ощутил ее пульс — он впитал его. Ритм, сбоем стучащий в вены. Боль — не физическую, но глубокую, до самых костей. Желание жить — не паническое, не крик отчаяния, а чистое и ясное. Просто дышать.
Он знал это чувство — сам его испытывал, когда подражал людям.
Несколько тысяч лет.
Он ждал ее.
И вот она здесь. Светлая, смертная, хрупкая и храбрая.
Он почти отказался. Почти сказал "нет", когда услышал просьбу оборотня. Не хотел больше лечить тех, кого не может спасти. Не хотел сталкиваться с тем, что неподвластно его крови. Устал. Бесконечно устал.
Ее ладонь дрожала. Взгляд — ясный, внимательный, совсем не испуганный. Девушка не отводила глаз.
— Вы… холодный, — прошептала Лея.
— Да, — сказал он. Голос был хриплым и слишком живым для того, кто не должен чувствовать.
Он закрыл глаза на миг. И позволил себе увидеть больше.
Воспоминания, рассыпанные, как битое стекло. Голоса врачей, свет ламп, резкий запах хлора, руки сестры и матери, держащие, когда становилось плохо.
Он увидел, как она держится.
Как не сдается. Не злится. Не винит.
Как каждый вдох делает не для себя, а чтобы не огорчить сестру.
И понял, что в этом хрупком, почти разрушающемся теле больше жизни, чем во многих, кого он лечил за века.
Он открыл глаза. И впервые за долгое время ощутил боль за ребрами.
— Я чуть не отказался, — прошептал он.
Лея смотрела на него, не отнимая ладони. Ее пальцы были почти прозрачными, тонкими, теплыми, удивительно сильными.
— Почему? — тихо спросила она.
Константин надеялся, что его слова остались неуслышанными.
— Потому что устал, — признался он.
Девушка опустила подбородок и посмотрела исподлобья.
— Я думала, врачи черствеют сердцем. Со временем.
На мгновение тень горькой улыбки мелькнула на мужских губах.
— Так и есть, — признался он.
— Я тоже устала, — прошептала она доверительно. — Только… мне нельзя сдаваться. У меня семья. Они верят. Даже когда я не могу.
Константин опустил взгляд на их сцепленные руки.
— Семья… — повторил он, пробуя само слово на вкус.
Оно звучало для него непривычно. Чуждо и одновременно болезненно знакомо. Знакомо формально. Он знал лексическое значение слова. Прочитал множество книг, статей. Умел имитировать семейные узы: привязанность, верность, помощь. Всему этому научился у оборотней. Они были прекрасным примером для подражания. Но не понимал до конца, что заложено изначально в этом слове. У вампиров нет семьи. У них есть договоренность, строгая иерархия, страх перед более сильным — и ничего другого.
Высший вампир пытался вспомнить, когда в последний раз произносил это слово с чувством. Наверное, когда еще был жив. Когда его сердце билось в груди. Когда чувствовал. Когда был наивен, хоть и жесток.
«Нет», — он отрицательно покачал головой.
В то время он думал только о себе, о своих желаниях, о том, что наслаждался силой и в конце концов потерял смысл жизни. Существовал.
Он видел тысячи и тысячи лиц, все они слились в единую массу. Привык к тишине внутри. Привык жить в градиенте серого.
Но сейчас с этой хрупкой упрямой смертной девочкой, чья ладонь все еще лежала в его руке, старые замки дали трещину.
В его груди слились воедино сразу несколько чувств. Сострадание, которого он боялся, потому что оно делало любого уязвимым. Зависть — к ее вере, к ее семье, к той живой привязанности, ради которой она держалась. И что-то еще. Тепло — неожиданное и тревожное, как луч солнца в холодное утро.