— Я уже иду, — крикнула сестра вдогонку. — Иду.
Стук каблучков по дорожке.
— Мы дома, — Лея прошла на веранду.
— Да, мы дома, — нагнала Алиса, сбрасывая туфли и оставляя их у диванчика. Шумно выдохнула и расплылась в улыбке. — У нас хорошие новости.
— Я… я немного полежу, — перебила ее Лея.
Многие люди суеверны, а те, которые находятся на грани, суеверны в тысячи раз. Лея никогда не относила себя к их числу, а сейчас ей не хотелось громко радоваться.
— Устала? — поинтересовалась мама.
— Угу.
— Кушать будешь?
— Нет. Спасибо.
Лея обняла отца, сидевшего у стола с какими-то бумагами, хотела подойти к матери, но она не позволила.
— Не стоит. У меня что-то горло першит. Я сейчас надену маску. Ты иди отдыхай.
Лея поднялась по скрипучей лестнице, легко касаясь перил, будто боялась потревожить старый дом. В ее комнате было прохладно и тихо. Сквозь приоткрытое окно проникал аромат яблонь и влажной земли, а где-то на заднем плане тонко посвистывал скворец. Она скинула балетки, легла на кровать и прикрыла глаза, позволяя телу расслабиться.
Ветер донес голоса снизу. Веранда располагалась прямо под ее комнатой, и когда в доме наступала тишина, слова слышались на втором этаже почти отчетливо.
— Алиса… — голос отца звучал сдержанно, но тревожно. — Ты уверена, что поняла его правильно?
— Он сказал, что ждет ее завтра. К девяти. С вещами. И… бесплатно.
— Бесплатно… — повторила мама медленно. — Я знаю, как работают частные клиники. Особенно элитные. Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Я тоже сначала не поверила. Но он говорил очень убедительно. Не как врач. Не как бизнесмен. Он… был абсолютно спокоен. Уверен.
— Ты уверена, что он не мошенник? — тихо спросил отец. — Ты же понимаешь, Алиса, если мы обрадуем ее напрасно…
— Он не мошенник, — перебила сестра с такой твердостью, что Лея приподнялась на локтях, прислушиваясь. — Он врач. Настоящий. И… он обещал помочь. Ничего не требуя.
Наступила короткая пауза.
— Я говорила с Радомиром, — продолжила Алиса. — Он поручился за него. Сказал, что Константин Веллиос — не тот, кто дает ложную надежду.
— Этот… Радомир. Кто он, собственно? — спросил отец с легкой настороженностью.
— Он… хороший. Я его знаю. Давно. Мы просто не виделись в последнее время.
Лея улыбнулась, прекрасно понимая, что сестра сейчас лжет. Не хочет волновать родителей, рассказав о знакомстве и романе с преподавателем.
— Алис… — голос мамы стал мягче. — Ты правда веришь, что все это не очередной обман? Сколько мы уже встретили шарлатанов…
— Верю, — прошептала Алиса. — Я смотрела на Лею сегодня. Она впервые за все это время дышала, понимаешь? Не существовала — дышала.
Тишина.
А потом глухой вздох отца, словно он сбросил с себя весь вес накопленного отчаяния:
— Значит, завтра. Мы поедем с вами.
Лея улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Тихо. И уткнулась носом в подушку, чтобы не разреветься.
Она старалась не думать о том, что будет на следующий день или через неделю. Научилась жить моментом. Не строить планов. Не влюбляться в надежду. Не мечтать слишком отчетливо. Потому что мечты хрупкие, как стекло, а когда они разбиваются, ранят больнее всего.
Сейчас Лея лежала в своей комнате. В окружении знакомых вещей: книг на полке, рисунков на стенах, мягкого пледа с белыми лисами, который Алиса когда-то купила на новогодней ярмарке. Здесь все было своим. Безопасным. И оттого страшным. Потому что, если завтра все изменится, этого уюта больше может не быть.
Она закрыла глаза. Прислушалась к себе. Сердце билось неровно, как обычно. Тело устало, но пока не ломалось от боли. Она запомнила это ощущение: редкий вечер, когда не тошнит, не кружится голова, не режет грудную клетку. Редкий вечер, когда можно просто лежать.
И все же внутри, как в сосуд, медленно вливалась тихая запретная радость.
Он сказал: «Приходите завтра. С вещами», — напомнила она себе. Не: «Посмотрим», не: «Держитесь». А завтра!
— Только не надейся, — прошептала она себе, уткнувшись в подушку.
Вспомнилось, как он касался ее ладони. Как держал — крепко, но бережно. Будто знал, сколько боли она пережила. Будто чувствовал это в кончиках пальцев.
Как он смотрел — не на нее как на пациента, а сквозь нее, в самую суть. И в этом взгляде не было жалости. Только… странное, не поддающееся объяснению тепло.
Лея перевернулась на бок, обняла подушку и зажмурилась. Так хотелось верить. Но она боялась. Боялась сильнее, чем когда-либо. Потому что впервые за долгое время появился шанс. А шанс страшнее приговора.