От последнего наследник Элиазара вздрогнул. Теперь не просто королева. А королева-мать. Вдова до конца своих дней.
Константина с Диего посадили в карету и повезли с сопровождением в Савону. Лицо рыжего юноши, обычно озарённое нахальной улыбкой или флиртующим взглядом, застыло в серьёзном выражении. Константин это заметил и был благодарен. Сейчас не до шуток вовсе. И Диего как никто другой понимал, когда это необходимо.
Савона показалась вскоре после обеденного времени. И здесь сердце Константина сжалось при виде пустых улиц. Столицу он помнил всегда шумным и радостным местом, полным криками торговок, визгом детей и переговорами иностранцев на десятках языков, Константин не знал и половины из них.
Королевский дворец Гирана, который юноши знали как свои пять пальцев, казался совершенно чужим. Спущенные флаги, гобелены с королевскими гербами затянуты крепом, слуги в тёмном ходили как тени, незаметно и бесшумно. В воздухе стойко пахло ладаном и свечным воском, перебивая лёгкий аромат роз.
Возле тронного зала, где обычно проходили приёмы, они наткнулись на посла Элиазара в Гиране, маркиза Нилона. Этот молодой невысокий мужчина совсем недавно стал послом, едва пару лет назад. При виде Константина он склонился в поклоне, приветствуя.
— Не самый лучший повод для встречи, маркиз, — невесело заметил принц. — Как королева-мать?..
— Говорят, что собрана, холодна, руководит похоронами, — покачал головой маркиз. — Каждый переживает горе по-своему, Ваше Высочество.
Двери в тронный зал открылись, пропуская их внутрь. Константин, Диего и посол зашли и увидели стоящих у тронов членов королевской семьи Гирана. Филипп, которого Константин помнил активным молодым мужчиной, теперь будто вмиг постарел и посерел. Его жена, Изабелла, явно недавно плакала, глаза все были красные, уставшие, а лицо её будто осунулось. Но хуже всего выглядела Августина. Ей было всего пятьдесят пять, но выглядела на десять лет старше. Траурное чёрное платье делало её кожу ещё бледнее, седины в волосах стало больше, а морщины — глубже. Но самое страшное было — это глаза. В них засела пустота вместо живых вызова, стойкости и достоинства.
— От лица Элиазара и нашей семьи приносим вам свои соболезнования, — Константин вышел вперёд и неглубоко, но вежливо поклонился всем разом, за ним Диего и посол, но они глубже из-за разницы в титулах.
— Полно, Константин, — сказал с грустной и крайне натянутой улыбкой Филипп. — Вы почти члены семьи, нет нужды вам обоим кланятся.
Константин вежливо и сухо улыбнулся. Посол с поклоном передал официальное письмо от императорского двора, приносящие, как всегда, сухие соболезнования. А после с новым поклоном покинул комнату.
— Отец попросил передать вам письма.
Принц достал из-за пазухи три письма. Два с личной печатью императора, один — императрицы. Он передал их Филиппу и Августине.
— Я не буду спрашивать, как Вы, Ваше Величество, — произнёс Константин, обращаясь к Августине тихо. — Ваше горе невозможно измерить или понять.
— Ты прав, мальчик мой, — кивнула медленно на его слова королева-мать. — Проводите меня, мальчики, в гостиную.
Наследник Элиазара кивнул Диего, и они, встав по обе стороны от женщины, стали помогать ей, медленно ведя по коридорам. Они шли не в привычные покои королевы, с выходящими на сад окнами, а другими, чуть более скромные, но солнечные и с видом на её личный розарий. В гостиной их встретила преданная фрейлина Бекка, которая была и тенью, и лицом Августины. Она уже подала чай, явно на травах, судя по лёгкому запаху валерьяны. Регина изредка её раньше пила, отчего Константин запомнил, как эта трава пахнет.
— Благодарю, что приехали, — произнесла королева-мать лишь спустя время, когда они устроились на диванах в её приёмной. — Макс, он…
— Меня больше беспокоите Вы, Ваше Величество, — Константин мягко сжал холодную мягкую ладонь женщины. — Вы хотя бы сегодня спали?
— Конечно, мальчик мой… — Августина коротко сжала его ладонь в ответ. — Я сплю каждую ночь, если тебя это беспокоит. Никакое горе не заставит меня забыть, что я человек, что должна есть, спать и посещать отхожие места.
— Вы поразительно собраны, — тихо сказал Диего. — Вы всегда были такой, но сейчас даже меня это пугает.
Августина посмотрела на него с непонятной эмоцией: смесью горя, понимания и даже какой-то любви. Такое же Константин видел когда-то на лице матери, когда та смотрела именно на Диего. Она шумно выдохнула, а после… Одинокая слеза покатилась по её щеке и упала на грудь. За ней вторая, третья… Она не всхлипывала, не рыдала. Просто молча плакала, выплёскивая хоть так своё горе, отразившееся и в глазах.