Наконец, после недельных споров, текст был принят как окончательный большинством голосов. Вот он:
«Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всех вещей, видимых и невидимых.
Верую во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божьего, от Отца рожденного, единосущного, то есть от сущности Отца. Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, кто ради нас и спасения нашего ради сошел с небес и воплотился, и вочеловечился, и пострадал, и был распят, и погребен, и воскрес на третий день, и взошел на небеса и вновь грядет судить живых и мертвых. Его же царствию не будет конца.
И верую в Духа Святого, от Отца исходящего и с Отцом и Сыном глаголящего пророчества».
Этот Символ Веры был принят исключительно благодаря усилиям Константина. На Втором Вселенском соборе в Константинополе в 381 году Символ Веры будет дополнен несколькими догматами. Но все же его основа была заложена тогда, в Никее. И в этом несомненная заслуга Константина.
В последнем своем слове на Никейском соборе Константин сказал:
— То, что одобрено тремястами епископами, не может быть не чем иным, как доктриной Господа.
В последний день собора Константин пригласил всех его участников к себе во дворец на роскошное угощение. Каждый из епископов получил от него ценный подарок.
Казалось бы, на Первом Вселенском соборе в Никее арианство было разгромлено. Трое самых ярых его сторонников, в том числе и сам Арий, были отправлены в ссылку. О церковном согласии, столь желанном и для себя, и для государства, Константин писал в своем торжественном послании:
«Что ни злоумышлял против нас дьявол, все уничтожено в самом основании. Двоедушие, расколы, смуты, смертельный яд, так сказать, несогласия — все это, по велению Божию, победил свет истины».
Увы, он ошибался, думая, что положил конец церковным спорам и разногласиям. Реальная жизнь не оправдала надежд Константина. Он напрасно ждал от Церкви умиротворения в делах государства. Никейский собор не только не покончил с арианской ересью, но стал толчком для нового, еще более углубленного спора на ту же тему. Выходит, Константин, собирая священников со всей Империи для примирения, не понимал, насколько для них важна суть спора. Он думал, это житейская распря. А это оказалось точкой глубинного философского осмысления всего христианского учения.
Да, христианский мир в лице Никейского собора под высоким патронажем императора вроде бы осудил Ария и арианство. Но Константин был плохо знаком с религиозными настроениями Востока, откуда он теперь правил Империей. А Восток в значительной степени сочувствовал арианству, и легкость, с которой оно было разбито в Никее, оказалась обманчивой. Борьба между арианами и никейцами продолжалась не одно столетие.
И сам Константин, поняв, что большинство населения Востока не принимает решений Никеи, постепенно стал склоняться к арианству. Вскоре, уже через три года, сам же он и вернул Ария из заключения. И вместо него в тюрьме оказались наиболее ревностные защитники никейского Символа Веры, и в их числе тот же Афанасий, ближайший сподвижник епископа Александра, первого врага Ария.
Забегая вперед, скажем, что принять крещение накануне своей смерти Константин пожелал из рук арианина — Евсевия Никомидийского. Но уже лежа на смертном одре, Константин завещал вернуть из ссылки сосланного им же самим Афанасия. То есть простил всех главных зачинщиков знаменитого спора.
Да, он желал быть миротворцем в делах Церкви, но не всегда это кончалось успехом. Ибо приступая к решению сложных религиозных вопросов, он попросту не был к ним готов. Ему не хватало знаний, и он часто полагался на интуицию. А когда не хватало и ее, то он позволял себе, не сходя с трона, топнуть на несогласного с ним красным сапогом василевса. Кстати, с годами он так поступал все чаще и чаще.
После Никеи Константин взял в свои царские руки и церковные дела. Закрепив за собой сан первосвященника — pontifex maximus, он соединил в одном лице обе верховные власти Империи. Отныне всякое инакомыслие в богословских делах являлось преступлением государственным. Так был узаконен союз государства и Церкви.
Интересно замечание Карла Маркса по этому поводу:
«Христианство перешло к нам уже в том официальном виде, какой придал ему Никейский собор, приспособивший его к роли государственной религии».
Внешне Никейский собор выглядел огромным успехом Константина. Общую дань уважения выразил ему епископ Осий: