– Elmanika, Iuta larvat krom strene ame, – говорил мне какой-то монах, который посещал мою палату в больнице. – Katledere![1]
– Nen neve! – истерично кричала я. – Ium flede kate larvat![2]
Монах бил меня кулаком в лоб, плевал мне на грудь прямо в кристаллы, что из нее росли, и уходил. Я вытирала синий плевок и плакала, плакала бесконечно.
Я проснулась в холодном поту и с тяжелым сердцем. Было около четырех, еще можно было поспать. Но я боялась заснуть. Я боялась, что снова увижу этого страшного монаха. Я не понимала, что они друг другу говорили, но мне было жаль женщину, то есть себя в ее обличии. Эльманика – видимо, так меня звали – постоянно была в больнице. Таких людей я всегда жалела. Мне не казалось, что это лишь сон, я почему-то ощущала гиперреальность всего того, что видела. Словно мне показали сценку из моей прошлой реинкарнации… Но почему меня лечат, почему монах наказывает и ругает меня? Потому что я не хочу отдавать ребенка на ритуал? Ритуалы всегда вызывали у меня омерзение и страх. А вдруг мне нужно было убить своего ребенка? Или монахи убили бы его, принеся в жертву неведомым богам? Любая мать не хочет такой судьбы для своего дитя. Эти мысли заморочили мне голову, и я пролежала до утра без сна.
В школе я узнала, что все, у кого я отобрала тень, умерли этой ночью одновременно. Больше не будет школьных задир! Да я – санитар леса! Но учителя и другие ученики были смущены, ходили как в воду опущенные, многие плакали. Роуз, та самая блондинка, которая предположила, что я ведьма, картинно рыдала, заламывая руки. Вместо уроков нас отправили в церковь слушать молебен за упокой душ умерших. Я стояла в сторонке и старалась заткнуть себе уши: пение монаха напоминало мне о сне, который я видела ночью. Потом я притворилась, что мне плохо, и миссис Фортескью вывела меня из церкви.
– Не плачь, Дэйзи хорошо на облачках, – утешала меня учительница. – Она больше не мучается.
– Спасибо, миссис Фортескью, – задыхаясь от внезапно накатившей паники, благодарила я.
Но все же у меня случилась сильная паническая атака: я ощущала, что мир вокруг искажается, летит на меня, словно какая-то искривленная глубочайшая пропасть, ужас сковал меня по рукам и ногам, такой сильный, что я обхватила голову и села на землю, вся трясясь как осиновый лист. Пришлось вызывать медиков. Они вкололи мне успокоительное и предложили довести до дома. Я согласилась. Представляю лицо моей мамы, когда она увидит, что к ее дому подъезжает «скорая!»
Мама выбежала во двор и тут же обняла меня, как только я вышла из машины медиков. Они уехали, мама проводила меня в дом и сразу же уложила в постель. Я рассказала ей о панической атаке у церкви.
– Все уже хорошо, детка, все хорошо… – Мама гладила меня по голове и пыталась подоткнуть одеяло, а я ей не давала: я уже взрослая, пусть Кевин такое терпит. Мама наконец отпустила меня, ведь я убедила ее, что мне лучше, и отправилась на кухню готовить мои любимые оладьи.
Я лежала в постели и обдумывала происшествие. Не смерть подруги виновата в моей панической атаке, как думали, наверное, все мои одноклассники, но пение священника, напомнившее мне о том страшном монахе из сна. Я что, стала такой циничной? Мы с Дэйзи провели кучу времени вместе, смотрели кино и мультфильмы, гуляли по торговому центру, смеялись втихаря над задирами, утешали друг друга если кто обидел… Я не могла так легко ее отпустить! Что со мной такое? Я никогда не была такой злыдней! Слезы текли из моих глаз. Но я плакала не по Дэйзи, мне было жаль себя.
Кевин присел на краешек моей кровати.
– Я знаю, почему ты плачешь.
Я резко вскинула голову и удивленно глянула на брата.
– И почему же?
– Твой секрет убил Дэйзи.