– Это рак? – наконец спросила мама. Голос ее был спокоен, но скорее звучал как голос обреченного на казнь.
– Возможно, нужно взять пункцию, – предложила врач.
Ну и дела! У меня возможно рак! От шока я закричала, и мне вкололи транквилизатор. Потом лечащая врач попросила плачущую маму выйти из палаты, и стала допрашивать меня. Про краденные тени и мою зеленую тень я ей, конечно, не стала рассказывать.
– Говоришь, стала мысли чужие слышать? А твои собственные мысли открыты другим? – мягко уточнила доктор.
– Думаю, да, – ответила я.
Ко мне пригласили врача-мужчину в возрасте. Он стал спрашивать про мысли, а потом вышел на то, что у меня была паранойя.
«Это точно шизофрения», – услышала я его мысль. Черт, они привели психиатра! Теперь у меня шизофрения и рак! Только этого не хватало! Доктор объяснил, что у меня начался психоз. Я не верю… Не верю ему! Он сказал, что чтение мыслей, открытость моего сознания или других сознаний – признак болезни. Я сказала ему только, что читала мысли – а он уже поставил диагноз! Я умею… красть тени, черт возьми! Жаль, что не удалось похвастаться: доктор быстро ушел. Или даже хорошо, что я ему не сказала всего: поставил бы еще что-нибудь.
Мама, конечно, тоже об этом узнала. Ей не пришлось ставить второй успокоительный укол: она просто упала в обморок. Ей дали понюхать нашатыря, она очнулась, и только тогда до нее дошло: дочь неизлечимо, ужасно больна, и все ее школьные успехи насмарку. Университет… Престижная работа… Все пропало. А я еще и стала видеть через стены.
– Доченька! – Она влетела в палату. – Ты не переживай так, опухоль ведь можно удалить…
– Зато шизофрению не излечить, – смотря пустыми глазами, ответила я.
– Доктор тебе сказал?
– Можно и так сказать.
Мама обняла меня, вся сотрясаясь от рыданий. В один день узнать два ужасных диагноза собственного ребенка: ее можно было понять. Я не плакала, моя душа была пуста, как дно осушенного колодца. Зря я не особенно верила в Бога, видимо… Я попросила маму купить мне Библию, чтобы коротать дни от химиотерапии до химиотерапии. Она конечно согласилась.
Вот так я поселилась в больнице. Опухоль моя была столь серьезна, что домой меня не отпускали. Миссис Фортескью и весь класс приходил навестить меня пару дней спустя. Учительница утешала меня, хотя я слышала ее мысли: «на нашу школу точно наложили проклятье». Никто не знал, что именно я была виной смерти нескольких школьников, поэтому ребята просто общались со мной и утешали.
А однажды пришел мистер Хьюитт. Я залилась краской.
– Привет, Хайди!
Он поздоровался со мной и улыбнулся.
– Ты большая умница, что справляешься. Тебе легче?
– Нет, мистер Хьюитт, пока нет, – огорчила физрука я. – Но я делаю домашние задания здесь, в палате. Мне разрешают вставать. Миссис Фортескью ходит ко мне заниматься: она очень хочет, чтобы я пошла на математический факультет. Да и я не против. Если, конечно, поправлюсь…
– Конечно, ты поправишься. Держи.
Физрук подарил мне игрушечного медвежонка. Я чуть с ума не сошла! «Теперь буду с этой игрушкой постоянно спать», – решила я. Но дарил ли он другим пострадавшим подарки? Кто знает. А может, одной мне?.. Мое сердце пропустило удар.
– Ты – лучшая ученица нашей школы, ты просто звезда, и я не буду портить твой аттестат: я поставлю тебе «А» по своему предмету, – посулил он.
– Спасибо, мистер Хьюитт!
Я устало пожала его руку.
Мы говорили обо всем на свете, мне впервые после дружбы с миссис Фортескью было так легко и свободно общаться с учителем. Раньше мы никогда не общались, только бесконечные «С» и замечания на поле. И я впервые кому-то призналась, что болезнь моя от греха.
–… и тогда я украла у них тени, а потом они заболели и умерли, – закончила я рассказ о своей доле.
Мистер Хьюитт был очень удивлен.
– Вы мне не верите?
– Верю.
Мои глаза стали похожими на блюдца.
– Почему? Это же похоже на бред сумасшедшего! – возразила я.
– Но тень-то твоя зеленая у тебя была, а значит и все остальное – истина, – философски изрек учитель.
А он еще и умный! Всегда казался обычной грудой мышц. Мое сердце забилось, словно сломанный метроном.